:

ДМИТРИЙ СУМАРОКОВ: Портреты и сообщения

In ДВОЕТОЧИЕ: 9-10 on 21.07.2010 at 15:27

(20+4)

Фиксация времени в его недискретных формах

Каретка скорой помощи бежит, спасая жизнь, к началу нового абзаца. С Клехом мы разминулись на несколько минут — цельсиговский стул еще не придвинули обратно к столу, влажная пленка морса на дне шестнадцатигранного стакана и желто-черный коробок спичек как доказательство: человек был. Был, сделал контрольный соскоб с очередной из столиц бывших союзных республик по заданию Geo. Выпил морс. Отметил взглядом лохматый чемодан дворовой собаки. Уехал на вокзал, хрустя железнодорожным билетом.

Второго человека звали Хардий Лединьш, который, по свидетельству очевидцев, имел выход на мистериальный уровень, точно Карлсон на крышу. Еще писали о нем как об одной из самых заметных личностей в латышском авангардном искусстве того времени, и вот в легких желтого почтальона закончился воздух, и пришло время повернуться ко времени спиной. Он оставил за собой 15 тетрадей, последняя из которых заканчивалась так:

Здесь, сказал он, и показал на свежую линию во влажном песке. Линия хорошо удалась. Линии хорошо удаются, если их ведут по влажному песку сразу после дождя. Линия была почти прямой. У нее был небольшой изгиб на расстоянии начала третьего шага. Здесь. Он показывал на только что проведенную линию. Смотрите сюда. Видите, эта линия. Не наступите. Соберите желуди. Посадите по обе стороны. Не переступайте. Берегите линию на влажном песке.

Тогда кто-то поднял руку и быстро спросил: эта линия? Здесь? И она дышит? В песке? Не переступайте? Желуди посадите? Да, да?

Ах, и не спрашивайте,
сказал Куртумзл
и ушел.






Эссе вместо завтрака

Вновь обретенный Левчин на случайно раскрытой странице:

Кому нравится арбуз,
кому свинский хрящик.
Все имеют личный вкус,
даже чёрный ящик.

Несколько лет назад читал Ludus Danielis, пастиччо из вульгаризмов авангардной поэтики, намазанных на корочку древнего сюжета — скомороший оммаж иерусалимскому визионеру. Да, подумалось тогда, вот он какой — русский ответ ихнему Эзре Паунду. Дразнюсь, Рафаэль.

А вчера ночью на лестнице курили табак с Мараховским, он рассказал катастрофический случай, как его в Интернете сравнили с поздним Гандлевским, не поленюсь отыскать: Виктор Мараховский, жесткой до грубости образностью и балансирующим на грани романтичности и цинизма лирическим субъектом напоминающий не то раннего Дениса Новикова, не то позднего Гандлевского.

Набираем в Яндексе «поздний Гандлевский», выпадает: «Сюда же можно отнести и те приемы, которые Гандлевский заимствует у Г. Иванова, поскольку само ядро поздней поэзии Иванова есть противоречие».

Набираем «поздний Иванов», вываливается: «А уж кристаллической соли позднему Иванову, написавшему как-то о «скрипящей в трансцендентальном плане» телеге, не занимать».

Скрипящая в трансцендентальном плане телега —
помнишь спрашивал что может быть хуже смерти
может жизнь
может текст

* Рафаэль Левчин — поэт и издатель, живет в Чикаго.
** Виктор Мараховский – рижский поэт и журналист.






Гали-Дана сказала

Гали-Дана сказала: «Счастливой поездки», я улыбнулся и выключил почту, сунул в карман телефон и оранжевую коробку с сигаретами, закрыл дверь на ключ. Телефон зазвонил, когда я спускался по лестнице. Равдин звал в гости: у него ко мне было дело и немного водки под салат из помидоров с огурцами на кухне. Кроме того, у него уже сидел в гостях проф. А.П.Белоусов, видный специалист по русским садистским стишкам и жестоким романсам, тот самый, чья дочь за Псоем. Он приехал к Равдину из СПб. Я сказал, что тоже буду, но только вечером, а сейчас я хочу на море.

В почтовом ящике лежала открытка из Италии. За разговором она впорхнула в рюкзак, между страницами толстой книжки «Лицом к лицу с Америкой», отчет о поездке Н.С.Хрущева в США, 1959 год, и там прижилась.

Встав на путь, будь готов бесстрашно встретить кого угодно. Мне, например, по дороге на море встретилась рюмочная. Нужно было принимать какое-то решение, и я решил, что можно уже сейчас немножко начать, почему бы нет? В рюмочной никого не было. Я сел за столик и вынул из рюкзака открытку. Она пришла ко мне с могилы Данте.

На открытке был изображен штамп почтового отделения Болоньи, чуть ниже — адрес: Ravenna, via Gamba 16, и подпись «Presunto ritratte di Dante». Это значило, что с другой стороны мог быть портрет Данте, а мог и не Данте. Там же был нарисован от руки схематический жираф с двумя шеями — Артемий Дмитриевич, младенец-плейбой, нарисовал его, предварительно положив открытку картинкой вниз на высохший акведук, грызя фиолетовую маслину новенькими белыми зубами. Я опрокинул пятьдесят и вышел наружу. Окруженные светом и теплом дети играли в кто у кого отберет велосипед.

Я шел на море, когда телефон зазвонил опять. Голос моей духовной жены Кати сказал, что через полчаса она будет стоять на вокзале проездом из СПб в Дессау, чтобы встретиться со мной, а наутро улететь продолжать участвовать в проекте Transnational Spaces, Bauhaus Kolleg VI. Что-то не складывается у меня сегодня с морем, подумал я. В рюмочной по-прежнему никого не было, пятьдесят и стакан томатного сока, три скуренные подряд сигареты в пепельнице, такси по телефону. Водитель оказался похож на Гасдрубала, хе-хе. Гасдрубал приемлет бразды.

Первое, что я встретил на Привокзальной площади, был Б.Б.Гребенщиков в распахнутом красном пальто швами наружу — он плавно шел один, налегке, как Сын Неба, столь же подходящий в этом месте. За его спиной двигался цыганенок, так же плавно, то ли пародируя, то ли пытаясь улучить момент. Может быть, Б.Б. шел от Немировского, чей офис помещался в здании вокзала, трудно сказать. Мы поздоровались без смятения и разошлись каждый в свою сторону. Катя перезвонила из парка, маршрут вновь искривился.

На Эспланаде духовой оркестр наигрывал легкие марши. Вокруг пенилось пиво и звучала немецкая речь. Огромные репродукции картин на плоских стендах посреди травы — будто из Художественного музея вынесли стены. С утра кто-то запустил в Коровина вишней, его пришли и отмыли щеткой.

Катя рассказала последнюю историю про Сержанта: перед приездом Буша он хорошенько принял и отправился спать на Noass, куда-то вниз, под каюты. Тем временем служба безопасности президента оцепила дамбу и собственно Noass, тщательно осмотрев помещения. И, чтобы кому не вздумалось стрельнуть в окно «Рэдиссона» напротив, где поселились союзники, всех из галереи выгнали на пару дней. Настало утро. Сержанту приспичило покурить и попить воды. Вышел на палубу, щурится — мать родная! Вокруг строгие вооруженные парни в чужой форме, охреневшие от вида помятого русского мужика. Кричат по-американски: «На пол, сука! Ноги раздвинуть, руки за голову!» Сейчас-сейчас, говорит Сержант, посмотрим, кто из нас первый ноги раздвинет. И так идет напролом через шеренгу спецназовцев США. Сейчас посмотрим, кто из нас сука. Хорошо, говорит, что я руки из карманов вынул, а то точно бы пристрелили.

Это в Катиных свойствах — примагничивать интересных людей. Едва она присаживается за столик в кафе, через пять минут вокруг собираются сплошь интересные люди. Сначала пришла и села политическая обозревательница Д.Д., затем мимо протанцевал популярный математик и депутат думы В.Г. со спутницей, потом появился музыкант Миша Литвинов в пальто швами вовнутрь и печальными черными глазами.

Так солнце незаметно ушло за крыши. Д.Д. приняла две бурые таблетки и уехала на улицу Твайка. Пока мы с Катей расставались, пришлось поздороваться еще с тремя-четырьмя знакомыми и сделать дополнительно ряд звонков. На прощанье Катя подарила мне книжку «Современная баллада и жестокий романс» издательства Ивана Лимбаха. В ответ ничего не оставалось, как подарить ей отчет о поездке Хрущева в США, 1959 год, еще повезло, что там было несколько сотен фотографий. На одной из них Эйзенхауэр целовал Хрущева в ухо.

Я помахал Кате открыткой с могилы Данте, из-за чего ко мне тут же подрулило такси и я поехал на нем в гости к Равдину.

У Равдина, точно, был нарезан салат и продолжал сидеть проф. А.П.Белоусов в сильно поношенной коричневой майке с белой надписью квадратными буквами. Я показал ему только что подаренные жестокие романсы. «Адоньева и Герасимова, — благожелательно сказал проф., не раскрывая книжки. — Хорошие девочки, живые. Сами собирали, сами обрабатывали». Он рассуждал о романсах, как грибник о грибах.

Пока мы работали над предварительным списком русских литературных объединений Латвии (1990-2004), Равдин заметил между делом, что про меня читался доклад на конференции Circus Balticum. Я сказал, что это очень правильное название, циркус, а кто докладывал? Равдин сказал, что Наталья Шром, доцент отделения славянских языков нашего филфака. Я сразу вспомнил ее учебник по современной литературе для российских школ, куда она умудрилась всунуть Сорокина и Петрушевскую. Равдин спросил ее, откуда она берет тексты Сумарокова. Наталья Шром ответила: «Из Интернета».

Потом мы немного выпили, и Равдин показал свою последнюю книжку, изданную в Стэнфорде. Она называлась «На подмостках войны», в ней говорилось о судьбе театров Риги во время второй мировой. Еще мы посмотрели мемуарную книжку о рижских корпорантах-рутенах и превосходно изданный фотоальбом Мары Брашмане в темном кожаном переплете, с хрустящей бумагой между страницами. По этому поводу мне захотелось спеть на пару с проф. Белоусовым жестокий романс Падревского-Прозоровского «Шелковый шнурок» 20-х годов:

Милый мой строен и высок,
Милый мой ласков и жесток,
Больно хлещет
Шелковый шнурок.

Но проф. Белоусов не знал слов. Их, может быть, знала Катя, но она уже спала в ожидании утреннего самолета в Баухаус. Проф. Белоусов внезапно признался, что хорошо знает Катю, что он читал ей курс в Европейском. «Хорошая девочка, живая, — сказал он. — Хорошо идет».

Тем временем наступила глубокая ночь. В оранжевой коробке закончились сигареты. Сонные слависты спотыкались о стулья. Рюкзак сам забрался ко мне на спину и подтолкнул к двери. Я шел по улицам как будто в сновиденьи, и только чей-то детский голос из окна с болезненно-прекрасным наслажденьем пел в темном воздухе, протяжный, как струна.

* Александр Немировский — играет индийскую музыку, директор рижского торгового центра Origo.
** Список русских литературных объединений Латвии (1990-2004) — http://emc2.me.uk/tm/appendix/ruslit.html






Ни страха, ни отчаяния

Христос, разрушающий свой крест и отправляющий его в костер, где уже горят священные книги, — это роспись 1943 года Хосе Клементе Ороско, католика по воспитанию, доброго приятеля Сикейроса, Риверы и Ревуэльтаса. I came back, I brought my axe — «Я вернулся, я принес свой топор», пели Cannibal Corpse. Однажды я спросил у Алекса Уэбстера, основателя и лидера Cannibal Corpse: «Ты — верующий человек? Как выглядит твой Бог?» — «Я не особенно религиозен, — ответил он, — и в церкви не был уже лет десять. Вот мои родители — да, они были методистами, как это ни парадоксально». — «Тебя часто посещают ночные кошмары?» — «В детстве часто. А теперь, скорее, редко. Теперь вся эта дурь живет в нашей музыке».

Идея крайней благожелательности природы и Бога – один из мощнейших механизмов выживания человека. Без нее культура обернулась бы страхом и отчаянием. (Камилла Палья, «Личины сексуальности».)

Культуролог из Тарту Елена Мельникова-Григорьева пишет так: «Я всегда говорила то же о религии. Она нужна, если человек не имеет Бога в себе. Приходится пользоваться протезами, тем более нарочитыми и мощными, чем меньше Бога внутри. Но если нет Бога внутри, то религия есть необходимое благо».

Так и царь Иван Грозный был по нашим меркам набожным человеком, что не мешало ему отплясывать на свадьбе герцога Магнуса Ливонского под напев Символа веры св. Афанасия.






Подробности письмом

Видел в одно время: карманный глобус с Новой Голландией ниже Австралии и без Антарктиды; шесть фарфоровых салфетниц в виде уточек-матросов, к каждой полагалась машинописная бумажка: «матрос Петров», «матрос Фаттахов» и т.д.; массивное самодельное садовое кресло — трехколесное и двухэтажное; новенькую фотовспышку «Кобольд» Westgermany 60-х гг. со складным рефлектором; детальный инженерный чертеж настенного шахматного слона; узкую костяную вазу; пачку любительских снимков с видами Риги после бомбежки 1944 года; морской невод-кошелек со стеклянными поплавками сушился в саду между яблоней и елью, там же стоял полосатый стол; мы пили чай с пирогом, под звездным небом, черные детские силуэты волокли по дамбе между двором и Лоцманским каналом сварную раму от металлического забора без сетки и сатанински хохотали.






Воспоминания о непережитом

1. Гали-Дана Зингер, 1987

С 1985 по 1988 год я жила в Риге. Однажды отправилась я на некое художественное действо, то ли фестиваль искусств, то ли еще что. В одном из выставочных помещений проходил хэппенинг: зрителям предлагалось подниматься по лестнице, перегороженной толстенными бревнами — куда там Ильичу на субботнике. Лестница к тому же была чуть не винтовая, народу — тьма, объял меня приступ клаустрофобии, и начала я против потока пробиваться к выходу. Почему-то мне кажется, что видела я на той лестнице Дмитрия Сумарокова.






2. Дмитрий Сумароков, 2002

Году в 2002-м, распечатывая интернет, чтобы почитать его в дороге, я увидел имя «Гали-Дана». Имя тут же вытянуло аллитерацию: Гала Дали. Наверняка муж художник, подумал я, отправляя файл на принтер. Поездка была в Митаву, это где-то на час, я читал стихи, и они мне ужасно нравились. А стояла довольно ранняя осень, и город бродил по собственным улицам, как запах старого саше. И мне захотелось глинтвейну. Возле площади герцога Екаба я зашел в кафе в старом доме — когда-то здесь в гостинице останавливались Калиостро и Казанова, вот, значит, и я тоже там остановился. Я пил глинтвейн и читал интернет, а потом отправился по мосту через реку на Рижскую улицу, листочки же со стихами остались лежать на подоконнике: я им сторожем быть не хотел.






Letras de tango

Рылся в бумагах, нашел записку от Дино Салуцци, когда-то она ждала меня в reception гостинички во Дворе конвента — видно, там, на стойке, и написал. Вообще это оказалось многослойное послание: поверх всего была прилеплена крошечная бумажка с надписью Dimitri; под бумажкой находился завернутый в белый лист диск Di Meola Plays Piazzolla, подарок, Салуцци там подыгрывал на своей немецкой гармошке; ниже помещалась написанная фломастером по глянцевой картонке записка с рисунком — бандонеон с ножками. Если писать фломастером по глянцу, а сверху повозить диском Di Meola Plays Piazzolla, линии букв побледнеют, расплывутся, размажутся до неразборчивого эсперанто, рассыплются в пепел, запачкав собой картонку, состарят письмо в несколько мгновений, и так ему лучше: теперь из-за букв выглядывает старая музыка — танго, воображаемое утешение.

Image Hosted by ImageShack.us






Полнолуние

В полночь ехали с Левчиным в такси, таксист — крепкий латыш лет шестидесяти, на лицензии вместо фотографии — портрет Че. («Мой документ теперь, ненавижу Евросоюз».) Две семнадцатилетки выпорхнули из «Рэдиссона» — дал по тормозам, подхватил на лету, втиснул в салон. («От клиента сбежали. Надо вытащить, я их узнал, сам сюда вез». — «Хех, — хмыкнула бабочка с заднего сиденья, — ты в ответе за тех, кого вовремя не послал». — «Будешь моим психоаналитиком?» — отреагировал таксист. «Стоп, приехали», — девчонки выскочили на Даугавгривас, не заплатив. «Что такое интим-клуб?» — вежливо поинтересовался Рафаэль. «Уеду в Лондон, — сказал таксист, — у меня четыре дочки, и не дай бог».) Через Клейсты, в лесу, в фосфорном тумане, гнали под девяносто, счетчик он выключил. («Этих в Брюсселе кормят моими налогами. На сегодня хватит».) На Кирхенштейна цыганка лила воду на дорогу, при полной луне, блестели голые плечи, мы обогнули ее по встречной.

* Рафаэль Левчин приехал в Ригу участвовать в Днях болдерайской поэзии.






Рецепт головы нумер семь

В дверь кабинета заглянул писатель Гаррос, мгновенно стрельнул из оранжевой коробки палочку невшательского Red & White и исчез. Спустя минуту на том же месте возник Истинный Учитель Истины Авраам Болеслав Покой и протянул мне в подарок сигариллку Handelsgold с деревянным мундштуком, однако не насовсем забрал желтую рекламную зажигалку Elvi. Следом вошел и вышел шофер Саша, оставив по себе апельсин. Апельсин сразу ушел в обмен на рюмку домашнего яблочного вина и упаковку спичек John Lemon. Последовательность событий развеселила меня так, что саднящая в висках голова (was this a malignant sadness?), в тяжести сравнимая с шаром для боулинга нумер шестнадцать, без перехода сделалась нумером приятно седьмым. Выкуривая сейчас перед сном сигариллку Истинного Учителя Истины, не могу не отметить напоследок, что в библиотечке fictionbook.ru покойно лежат истории Авраама Болеслава “Шифр Микеланджело” и “Пиротехник”, кои я не то чтобы навязываю, но, вот, они там лежат.






Caprifolium mundi

Артемий Дмитриевич Арш, известный в мире младенец-плейбой, сплавал за речку в Стокгольм нанести Карлсону светский визит. Конечно, — думал он, покуда его выносили на руках с парома, — конечно, все нормальные люди приезжают сюда за чеком от Нобелевского комитета, в этот вот дом с коричневыми шершавыми стенами. Им нет нужды, — продолжал младенец, деловито уминая в себя шведский стол, — ударяться в трагедию, когда у тебя заканчивается mousse d’amandes aux mures arctiques. И у них не отбирают после этого припасенную на десерт восьмую сосисочку, нет. Но когда мир вокруг тебя такой новенький и как бы еще увитый пестренькими каприфолиями, когда Темза, Дунай, Рейн текут исключительно ради твоего удовольстия, а Монблан, едва завидев тебя, гордо подымает в приветствии свою блистающую вершину, — стоит ли роптать на тех, чей длинный пожелтевший список однажды не вспомнят дети нашего лишенного поэзии века? Конечно, именно теперь этого делать не стоит, — рассудил младенец Артемий Дмитриевич. — Конечно, Гомер велик, но ведь он был совсем слепой, бедняга.






This is a film

В чайной «Гойя» встретился с Selffish. Селффи — правильный музыкант-композитор, пишет свой строгий пуантилизм, и точно о Риге — в том же смысле, как о ней пишет Левкин в «Телологии»: «В Риге он (человек) тогда из пустоты, потому что там есть десяток друзей, но их уже видел на прошлой неделе, так что это одиночество, где тело отсутствует среди ветра и многочисленных пустошей, учитывая и море». От себя добавлю, что в Риге, если ехать в сторону моря, есть целый большой жилой район, который так и называется — «Одиночество» (Solitude). Сергей Тимофеев говорит о музыке Selffish опять-таки ровно то же самое: это музыка из страны, где часто льет дождь, но некоторые улицы в этой стране приводят к морю. Надо лишь идти по ним не спеша.






Гринуэй в Риге

Гринуэй в Риге пишет длинные фразы руками. Он рассуждает о смерти кино, что снимается только по книгам. Чистому стать никому не дано на порочном пороге, — так говорит Гринуэй, тетрадактилем воздух пронзая.






Ibidem cripta

Доктор Ганнибал Лектер родился в Литве. Отец его — граф, этим титулом семья владела с десятого века; его мать — итальянка из старинной семьи Висконти. Зимой 1944 года, во время немецкого отступления из России, несколько немецких танков, походя, с дороги, обстреляли их имение у озера под Вильнюсом, убив обоих родителей и большинство слуг. После этого дети исчезли. Ганнибалу Лектеру тогда было шесть лет*. В настоящее время дом у озера под Вильнюсом находится во владении Лены Элтанг, автора романа «Побег куманики». Любопытно, что полная анаграмма имени Gannibal Lecter по-латыни будет Lena Eltang Ib. Cr., где Ib. Cr. (ibidem cripta в принятом сокращении) означает «там же сокрыта».

* Цит. по Т. Харрис, «Ганнибал», М., АСТ, 1993, с. 298, 312.






6, 9, 16

В маленьком дворике Старого города пил кофе с Катей В. и искусствоведом Мирожского монастыря Севой Рожнятовским. Сева вдруг подарил три книжки своих стихов, иллюстрированных (около сотни рисунков и акварелей) и изданных в Париже Николаем Дронниковым, они, оказывается, с Дронниковым хорошие друзья. Кроме Севы Дронников дружил c Айги-ст. (Айги ему стихи посвящал), Хвостом, ИА Бродским etc. И вот он им всем выпускал совместные маленькие цветные книжки тиражом 20-25 экземпляров, проставляя номер рукой. Поэтому у меня оказались номера 6, 9 и 16.

Рисунки у него удивительные (не знаю, сколько секунд уходило на один), и в случае с Севой положенные на мрачновато-византийский псковский мотив. К одной из книжек приложена заметка Дронникова «Несогласие друга»: «В статье Николая Бокова, дружбу и уважение к которому я сохранил в течение четверти века […] все прекрасно, кроме одного «но» […] Что византизм темный и косный — это западный взгляд. […] Жму руку. Николай Дронников, Иври-сюр-Сен».






Тонкие движения небесных лун

Илонка Северовна Гансовская окончательно перебралась с Большой Ордынки на улицу Менесс, тоже примерно в центре города. Мы растопили печку старым паркетом и, пока в кухне тушились кабачки, опрокинули по стаканчику граппы — за правильное переселение людей.

«Менесс» с латышского значит луна, и она здесь крупно горит сквозь столетние деревья на Большом кладбище, в тихом черном небе, отчего расставленные там и сям склепы кажутся белоснежными. Тут все кругом в таком готишном согласии, что можно сколько хочешь стучать молотком по подрамнику, и это не потревожит покой архиепископа Иоанна с характерной фамилией Поммер, помещенного в усыпальницу тут же, на ул. Менесс, в сторону ул. Миера (Покойная).

В колонках сама собой заиграла «Лакримоза», я вытянул из рюкзака скорбное бордо. Илонка рассказала, как на Ордынке за молоток соседи писали на нее доносы, а потом приходил участковый мент и говорил: «Ну, я понимаю, у вас картины, так вы проведите для соседей экскурсию, покажите им, как рисуете. Вы ведь, наверное, голых женщин рисуете, соседям будет интересно. А то еще ходят сюда по ночам сомнительные личности, — он ткнул пальцем в подвернувшегося Мамонова, — и, наверное, водку пьют. Так пусть они поменьше ходят».

По ночам тени от столетних деревьев падают на улицу Менесс нехотя, как тактовые черты Эрика Сати, которые он не очень-то любил выставлять в Gnossiennes.

На стол забрался светлый и круглый, как луна, кот Томас — обнюхал пустые бокалы. Я долил из бутылки, и мы принялись рассматривать картину с черным польским самолетом, который никуда не улетел.






+
I
Непрерывность экспрессов

Жарким августовским днем 1837 года 24-летний капельмейстер Рихард Вагнер был задержан Болдерайской портовой таможней с целью проверки паспорта на предмет подозрительности. Вагнер в ту пору еще не был приятелем баварского короля Людвига II и тем более кумиром Адольфа Гитлера и Бернарда Шоу, а потому проверка невыносимо затянулась. А Вагнеру нестерпимо требовалось в Ригу. Судьба сыграла с ним жестокий каламбур: дело в том, что на старинном жаргоне прусских студиозусов выражение «отправиться в Ригу» означало попросту — сблевать после попойки. А Вагнер как раз в хлам разругался со своей Минной, в отчаянии надрался в кенигсбергском кабаке, полуневменяемый сел на корабль, там его укачало и… вот. Короче, Болдерая встретила будущего гения в довольно бледном образе. И, значит, стоит он, эффектно перегнувшись через борт — делает вид, что сильно интересуется болдерайскими пейзажами. И в висках его дурным крещендо стучит примерно «Болеро» Равеля. И тут он ясно видит, как вдали, за редкими деревьями, извергая клубы дыма, с ревом проносится нечто крупное и темное. Натурально, думает Вагнер, экспресс на Ригу. Вагнер вообще отличался развитым воображением. «А что, любезный, — оборачивается он к таможеннику, думая по случаю пресечь водное путешествие, — скоро ли следующий экспресс?» Таможенник что-то быстро считает в уме и говорит по-немецки: «Через 36 лет следующий. Покуда Болдерайскую железную дорогу не построят. А ежели вы насчет дыма за кустами, так это поселковые сено возят. Они, когда трубку раскуривают, бывает, искру уронят — воз и загорится. Ну, стало быть, и лошадь вместе с ним. Ревет, скотина паленая, и несется, что твой паровоз. У нас это беспрерывно». — «Вот как, — замечает молодой Вагнер, и взгляд его сначала опять делается тусклым, но тут же, будто бы сквозь толщу времени, пронизывает неровный болдерайский горизонт. — Через 36 лет я уже буду жить в Байрейте, окруженный королевскими почестями». — «Скатертью дорожка», — вежливо отвечает таможенник, протягивая Вагнеру паспорт и беря под козырек. «Ауфвидерзеен», — механически реагирует Вагнер, но больше они никогда не встречаются. Однако явление болдерайского экспресса, получившее в тот день столь оригинальную развязку, и особенно — указание таможенника на непрерывность оного, так впечатлило подающего надежды капельмейстера, что сделалось лейтмотивом его многолетних композиторских изысканий и в итоге трансформировалось в принцип «бесконечной мелодии» (Unendliche Melodie). Благодаря этому принципу, подразумевающему непрерывное, сквозное развитие музыкальной ткани на протяжении всего произведения, мировое оперное искусство было выведено из тупика замкнутости форм. А Рихард Вагнер оказался великим реформатором и под конец пришел к созданию грандиозной философской картины мира, написав «Кольцо нибелунга». Кстати, действительно в Байрейте и действительно окруженный королевскими почестями.






II
Экфрасис настенного коврика «Вишневый сад»

На переднем плане, несколько справа, в окружении троих мужчин стоит Варя, 24 лет, и, неловко расставив локти, прицеливается из мушкета вглубь коврика.

Справа от нее в шутовском полуприседе выгнулся Ермолай Лопахин, делая вид, что испугался.

Гаев, которого не узнать, вытянутым пальцем строго указывает племяннице: дуплетом желтого в середину; другая рука его легкомысленным жестом будто бы дирижирует в такт словам: о природа, дивная, ты блещешь вечным сиянием, прекрасная и равнодушная, ты, которую мы называем матерью, сочетаешь в себе бытие и смерть.

У сидящей слева Ани, 17 лет, спадают с колен пяльца, рот ее полуоткрыт в неслышном шепоте: «Мама…», но Раневской на коврике нет.

Третий мужчина, новый владелец сада, барон фон М., в камзоле, богато расшитом блестящими нитями, нервно мнет в руке крупный медальон с изображением Якобины фон Дунте. Можно даже разглядеть, как Якобина исподтишка делает мужу рожки из пальцев. У барона закрученные в кольца усы и пенсне, сквозь которое он смотрит на мушкет в ожидании неминуемого выстрела.

По центру коврика, в глубине, собственно сад со снующими меж деревьев желтыми оленями, и если еще остались блестящие нити, то ими можно вышить водопой.






III
12 писающих мальчиков

На картине мог бы быть изображен приземистый цилиндрический домик с плоской крышей, каких еще немало сохранилось в городских общественных парках. Правда, это не газетный киоск, хотя все прочее вроде бы в точности цитирует «Цветки томата» Филиппа Супо:

Есть цилиндры
Есть Господин Икс
И еще есть газетные киоски
Грех этим не воспользоваться

Домик изображен отчасти снаружи, но в большей степени все-таки изнутри. Господина Икс, очевидно, насильно втолкнули внутрь, тут же захлопнув за ним дверь. Домик изнутри — это круглое пустое помещение с двенадцатью одинаковыми закрытыми дверями. Господин Икс с любопытством осматривается: к каждой из дверей на уровне глаз прикреплен известный медальон с изображением писающего мальчика, каким иногда принято помечать вход в мужскую уборную. Господин Икс невольно отмечает, что их жестяные половые органы — это, конечно же, гондольеры Пикабиа. Икс тянет на себя первую попавшуюся дверь — так и есть! — за ней стоит мальчик и, не отвлекаясь на пустяки, писает в унитаз. Икс бормочет положенные извинения и открывает следующую дверь. Опять писающий мальчик. Третью дверь — мальчик. Четвертую — писает. И так, ведя в уме счет, Икс доходит до последней, 12-й двери, в которую, по его вычислениям, его втолкнули. Несколько нервничая, он дергает ручку, и… снова мальчик. Помедлив, Икс закрывает все двери и начинает заново. Он распахивает двери одну за другой то строго подряд, то бессистемно, по неведомому наитию. Он мечется по кругу, точно сорвавшаяся стрелка компаса, внесенного в les champs magnetiques. Мальчики невозмутимо писают. И если бы в этот момент Господина Икс настигла кисть художника, нам стало бы совершенно ясно, что он сошел с ума — и безвозвратно.






IV
Серебряный голубь

Рассказ «Серебряный голубь» был утерян во время падения напряжения в сети и в памяти компьютера, за исключением примечаний, собранных в отдельном файле, не сохранился. Полагаю, что приведенные здесь пояснения и отсылки к первоисточникам дают достаточно полное представление об общем характере утраченного текста.






1 Средневековый ясновидец приближается к тому свету с трепетом и сокрушением, в неведении судьбы своей, в постоянном опасении подвергнуться участи осужденных, в то мерцающей, то гаснущей надежде стать сопричастником блаженства праведных он дрожит и плачет, умиляется и торжествует. См. об этом, например, работу Н. И. и С. М. Толстых «О жанре обмирания (посещения того света)» в сб.: «Вторичные моделирующие системы». Тарту, 1979, с. 63—65.

2 Психофизиология сна, нелинейность коматозных состояний становится к этому времени предметом интенсивных исследований. См. Невский В. А.: «Клиническая смерть как обратимый этап умирания», М. 1951; он же: «Некоторые методологические проблемы современной реаниматологии» — «Вопросы философии», 1978, № 8, с. 64—73, а также H. Hamlin: Life after Death — Journal of American Medical Association, Vol. 190, 1964, с. 112 и далее; U. Wolff: Aspecte einer moderner Thanatologie — Die Berliner Artzekammer, 1966, Hf. 114.

3 Видение Феспесия можно прочитать и в русском переводе Плутарха: «Почему божество медлит с воздаянием?» — «Вестник древней истории», 1979, № 1, с. 248—253.

4 В предисловии к «Книге Видений» Отлох Регенсбургский говорит, что «всякие такого рода видения неоднократно встречаются в Священном Писании».

5 Наши авторы, безусловно, пользуются апокрифами, но никогда в этом не признаются: нет ни одной ссылки ни на Видение Петра, ни на Видение Павла, ни на Книгу Еноха; «Божественная комедия» — первое видение, упоминающее об Апокалипсисе Павла (Ад, Песнь II, c. 28—32). А между тем, средневековые видения оперируют почти с тем же материалом, что и старые апокалипсисы. Мало того, Видение Павла, безусловно, было знакомо одному из средневековых родоначальников этой литературы — Беде Достопочтенному, который использовал его в своей проповеди.

6 Имя Иннокентия присутствует в составе обеих независимых друг от друга хроник: Hariulfi Chronicon Centulense III и Willelmi Malmesburiensis Gesta rerum Anglorum II.

7 Строение одновершинного видения в общем таково: I — обстановка видения; II — самое видение и (далеко не всегда) III — поучительная часть. Видение же Иннокентия имеет интересную, нигде не повторяющуюся структуру. Ход действия представляется в следующем виде: Иннокентий узревает наказуемого грешника, который просит его передать таким-то лицам, чтобы те помолились за душу страдающего. Исполнив это поручение, Иннокентий возвращается к грешнику и застает его уже освобожденным от мучений. Эта процедура повторяется несколько раз по числу грешников, под конец ангел спорит с дьяволом о продолжительности жизни Иннокентия, после чего последний приходит в себя. Перед нами ряд одновершинных видений, объединенных и связанных между собою идеей действительности заупокойной молитвы.

8 На самой окраине рая, в непосредственной близости от геенны огненной живут доисламские поэты, не зарекомендовавшие себя с лучшей стороны в глазах благочестивых мусульман. Их языческое прошлое, равно как и особенности их поэзии, побудили правителя рая несколько снизить их социальный статус. В раю, в полном соответствии с кораническими описаниями, текут реки чистейшей воды, меда и вина и небожители гуляют, пьют вино, декламируют стихи и всячески упиваются своим счастьем. Есть тут к их услугам и прекрасные гурии и райские мальчики. Многие праведники попали в рай без должных оснований, и между ними непрерывно возникают яростные споры и ссоры. Быт праведников аль-Ма’арри изображает как осуществление всех их земных желаний и причуд, в том числе и тех, которые достойны осуждения с точки зрения исламской морали. Подобно герою «Божественной комедии», Ибн аль-Карих посещает и ад, причем роль проводника берет на себя сам дьявол-иблис. Ибн аль-Карих с удивлением обнаруживает, что в аду пребывают далеко не худшие люди.

9 В современном христианстве едва ли не больше от Павла, чем от Христа.

10 Наиболее значительным свидетельством тому вновь становится «Божественная комедия»: ясновидцем здесь выступает флорентиец, проводником его — влиятельнейший поэт древнеримского мира, и так же естественно воспринимается их встреча с предшественниками, относившимися к совсем иной традиции. Вергилий так объясняет «закон» этой встречи:

. . . . . . . . . .
Когда, при мне, сюда вошел Властитель,
Хоруговью победы осенен.

Им изведен был первый прародитель;
И Авель, чистый сын его, и Ной,
И Моисей, уставщик и служитель;

И царь Давид, и Авраам седой;
. . . . . . . . . .
И много тех, кто ныне в горнем свете.
Других спасенных не было до них,
И первыми блаженны стали эти…

(Данте, «Божественная комедия», Ад. Песнь IV, стихи 53—63, пер. М. Л. Лозинского.)

Вот эта тяга — свидеться, вопреки времени и пространству, с «первыми блаженными», по всей видимости, и создает предпосылку для встречи средневековой западной и архаических восточных традиций в визионерской литературе.

11 Ф. Габриэли: «Данте и ислам» — «Арабская средневековая культура и литература», М., 1978, с. 206. См. также: M. Asin Palacios: La Escatologia musulmana en la Divina Comedia, Madrid, 1919, с. 361—363.

12 Но еще раньше, в 1910 году, контур жанра видений неожиданно проступил в романе А. Белого «Серебряный голубь», где (в традициях хлыстовства) дается видение Дарьяльского: «И тогда расплываются мертвые их тела, омыляясь будто туманной пеной… голубиное дитятко, восторгом рожденное и восставшее из четырех мертвых тел, как душ вяжущее единство — кротко ластится… И уже стен нет: голубое рассветное с четырех сторон небо: внизу — темная бездна и там плывут облака; на облаках, простирая к дитяти руки в белоснежных одеждах, спасшиеся голуби, а там — вдали, в глубине, в темноте большой, красный, объятый пламенем шар и от него валит дым: то земля; праведники летят от земли, и новая раздается песнь:

Светел, ох, светел воздух холубой!
В воздухе том светел дух дорогой!

Но все истаивает, как легколетный чей-то сон, как видение мимолетное…»

(А. Белый, «Серебряный голубь», М., 1910, с. 264—265.)

13 февраля 1631 года в своем последнем выступлении в королевской часовне Уайтхолла Джон Донн заметил, что Бог правит не примерами, а законами, продолжив: «Во власти Господа Вседержителя врата смерти, и Он приял Самсона, который покинул этот мир так, что судить об этом очень нелегко». И еще несколько минут спустя: «Странно видеть, что Господь Бог, Господин жизни, тоже способен умереть».

13 За одним исключением, о котором будет сказано ниже.



































Реклама