:

Рафаэль Левчин, Юрий Проскуряков: [СТЕНЫ У] (главы из романа)

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:08

[НОГИ ЗАТЕКЛИ]

И в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит…
А. Еременко

Ноги вновь затекли. Он встал и закрыл обе книги – эти светящиеся создания гениев, размял плечи. Побаливало левое, когда-то давно в иной жизни простреленное.
– Людям это было известно испокон веков. Читая книгу, можно сойти с ума. Но сойти с ума можно и более простым способом. Монтень утверждал, что это может случиться просто от смеха женщины…
Крог размял затекшие от длительного сидения в свастикасане ноги.
– Вступление в книгу равнозначно вступлению в сон, и, как во сне, книга рвёт твои впечатления, перемещая тебя по собственным ландшафтам по своему произволу, который, как и сон, имеет иную логику, иное измерение. И ты только догадываешься о том, что случилось бы, пойди ты так, а не иначе, как тебе безусловно повелевает книга, не встреть ты на своём пути её…
Крог принял позу дерева. В этой позе ноги приходили в себя чуть быстрее.
– Малларме, который считал, что мир должен превратиться в книгу, ошибался. Мир всегда идёт своим собственным, никем не предписанным путем. Когда книги перестали использовать слова и были перестроены на прямое восприятие образов, эпидемия имагомании охватила человечество. Кажется, это Борхес впервые заявил, что книга является самым удивительным из человеческих инструментов. И этот инструмент как бы в подтверждение слов Борхеса был запущен в действие. Сотни миллионов, однажды открыв книгу, уже не в состоянии были оторвать от неё глаз, да так и умирали от эмоционального истощения. Администрация предпринимала истерические и безуспешные попытки по борьбе с книгоиздателями: костры из книг, взрывы в помещениях издательств, выпуск симулякров… поощрение массовой культуры… всё это не имело ни малейшего успеха… города пустели… ветры пустыни рассеивали цивилизацию… лишь немногим удалось выработать иммунитет… за ними охотились специальные команды ловцов… процветали коррупция и доносительство…
Крог вернулся в свое обычное вертикальное состояние и открыл дверь имагошлюза. Смутно ему казалось, что его иммунитете к книгам связан с какой-то историей, в которой виноват, возможно, Тирсо де Молина, что он, возможно, какой-то планетный дух, телесное воплощение которого бродит среди людей, прячась в кустах, среди деревьев, за длиннослёзыми ивами… а то и бесстыдно высовывая свою гордую и победительную булаву из-за угла на пугливое рассмотренье дев…
При этой мысли щёки Крога запылали румянцем школьницы на уроке анатомии, когда молоденький учитель в первый раз освещает предмет продолжения рода… но мысли его тут же, как будто испугавшись самих себя и того, что за ними последует, вновь перескочили на книги, спрятались в идеальное убежище, под покров метафизической бесчувственности, которая только и может составить предмет эстетического наслаждения, чуждого тревогам эмоциональной ответственности.
– Нет, Борхес не виноват, виной всему, конечно, тайная «Книга» Малларме, опубликованная Жаком Шерером. То, что считалось набором невразумительных чертежей, группа ученых воплотила в электронное устройство, во плоти ставшее «Книгой». Военные, как это принято, сразу же «Книгу» засекретили, но, опять же в силу неистребимого обычая, немедленно появился самиздат.
Крог с трудом облачился в специальный крылатый скафандр, чем-то отдаленно напоминающий больничный халат: давала себя знать простреленная грудь.
– Флобер стремился к божественной объективности и безличности. Это блестяще удалось. Но всесильному флоберовскому автору-демиургу должен был соответствовать подобный ему, хотя в чём-то и противоположный читатель.
Понимая, что он сам продукт этой мысли, Крог тем не менее отчасти продолжал ощущать себя автором. Это, конечно, была непростительная в его положении и опасная слабость. Крог был специалистом. А это означало, что он допущен до чтения, но демиург в нём не унимался… дети… бесчисленные ЕГО дети наступали бесплотно, шли и шли, мерзко блея, стуяа копытцами, обрастая на глазах шерстью, символами потерянных во времени пушистых вульв, неумолимого прошлого и будущего человечества, превращавшихся друг в друга, стоило им миновать парализованного процессом Крога… и тогда он извергал свое семя в пыль, в песок пустыни, перетертых в муку кварцев миллионолетия…
Каждое утро он открывал две книги, в которых шёл непрерывный поток жизни. Одна книга называлась книгой Адама, другая – книгой Авраама. Миллиарды судеб людей были запечатлены в образе Адама, и только одна судьба – в образе Авраама. В книге его звали Страпарол… или это странное имя всплывало в сознании Крога из иной, непостижимой теперь реальности? Вообще-то Крог предпочёл бы перечесть диспуты Оригена с Августином о природе времени. Где-то в ещё не обнаруженной глубине их концепций Крогу чудилось разрешение всех бесконечных споров о природе гениальности. Книга Адама была для Крога настоящим искушением. Природа цикличности со всеми её предсказаниями выпукло выступала из инвариативной пещеры рода. Но Авраам?! Природа абсурда была не менее впечатляющим искусом. В мире, где всё уже было подсчитано, только абсурд не поддавался никакому осмысленному управлению. Смутно он вспоминал дуэль и своё скатывающееся по крутизне скалы тело, и долгое сохранение остывающей неподвижности, холодеющие руки, ноги, голова… Нет, пожалуй, с головой и руками всё в порядке, а ноги действительно затекли и не желают, несмотря ни на что, приходить в нормальное состояние. Это был знак, что сегодня он слишком злоупотребил чтением. Впрочем, что есть «сегодня»? Всего лишь счётная единица, не имеющая ни малейшего отношения к вечности? Ноги затекли – это куда более вещественное доказательство. Мысль о существовании, придуманная в Древней Греции, со ссылкой на самое себя, как обычно, показалась Крогу достаточно смешной, чтобы сосредоточится на ней по пути назад в мир обетованный:
– Вот я мыслю, а тем не менее вовсе не существую. Хотя ноги и затекли. У ангелов ведь тоже бывают ноги. Хотя какой я ангел… Просто работа у меня такая… Приговор совести, так сказать. Мог бы и не становиться под его дурацкий выстрел, продиктованный ничуть не лучшей похотью, чем моя…
Он отворил дверь и вышел из шлюза на улицу. Тёмное солнце неподвижно палило своими фиолетовыми лучами жалкие останки листьев. Ни души, ни звука. И так всегда. Долгие сотни, тысячи лет. Существование с его циклическим бездействием было куда более невыносимо, чем бесконечная подвижность и неповторимость книг жизни.
«Просто ад какой-то! Кто первый придумал отделить жизнь от существования и спрятать жизнь в книги, а существование оставить гулять на свободе в бесконечном кружении несбывшегося? – думал Крог, машинально стабилизируя крылья за спиной и медленно поднимаясь кругами абсолютно неподвижного воздуха. – И где я сейчас, в какой из книг пишется моя история? В книге Адама или в книге Авраама?».
Этот вопрос постоянно мучил Крога. Ни в книге Адама, ни в книге Авраама не было ни малейшего намека на существование крылатых существ. Ангелы не посещали текучие страницы жизни.
И ещё НН… Её существование на текучих страницах противоречило исходной концепции. Чем-то она напоминала Анну, в особенности тем, что явно нарушала традицию и неизбежно должна была исчезнуть. Греховная безгрешность, как и безгрешная греховность, недопустимы для людей, хотя для ангелов… Но ведь она не ангел… В сознании Крога открылась дверь в каземат, где НН предстояло отдаться тюремщику её супруга – демону по имени Неброэль… или Саклас?.. будущему создателю Адама и Евы. Если бы она могла знать это имя! Но их знал только он, предпочитая текучим и бессмысленным псевдонимам людей…
– У каждого человека есть свой ангел. Почти у каждого… Но у НН были ноты. Тёмные существа из ирландского камня судьбы. Две ноты оберегают НН… Две чёрные ноты в сиянии лунного камня… И возле каждого из неисчислимых Адамов всего одна единственная НН. Чем-то в своей индивидуальной абсурдности она подобна Аврааму. Две чёрные ноты в сиянии лунного камня… две ноты «фа» и «ля»… Чёрные ноты… всегда чёрные ноты… вечно чёрные ноты роковых обстоятельств…
Пустое пространство мёртвого циклического воздуха, наконец, прекратилось, и Крог плавно приземлился в самом центре цветущего сада. Волшебный аромат цветов кружил голову. Юная Луна и старое Солнце, взявшись за руки, стояли у врат. Крог сложил за спиной крылья и по дорожке, устланной морским влажным гравием, двинулся к светящимся вратам. Время от времени идеальное полотно мира рвалось, проглядывала осыпающаяся штукатурка, дранка, красный кирпич, охранник в сверкающей кирасе, прохлаждающийся возле ворот… но гравий под ногами был так тёпл и так приятно щекотал босые ступни…
Гравий был тёпл и приятно щекотал босые ступни!
Как только Крог преодолел расстояние до врат и вступил в чересполосицу тьмы и света за ними, всё вокруг ожило, наполнилось голосами, пением, смехом, диспутами, переговорами, взаимными претензиями, одобрениями, словами любви и ненависти. Но так уж устроен мир, что живут в нём только голоса, а образы, оторвавшиеся от своих тайных мыслей, бродят по страницам мыслекниг и «говорят»… то есть обмениваются незначительными звуками, тирадами эмоций и тропами вычислений.
Крог оставил своего крылатого идола в специальном саркофаге и, свободный теперь от ангелоподобного тела, присоединил свой голос к собратьям и соврагам. Лёгкий, как присоединение насекомого ко внутреннему пространству, укол и сон… мгновенное забытьё, с неисполнимостью никогда не проснуться…
Каждый сон Крога был равен вечности и длился не долее мгновенья. Отдых был равен блаженству, пока не отворялся смутный в своей туманной голубизне глаз, и наступало время общения с мыслекнигами. И вместе с тем что-то за гранью подталкивало его, угрожало изгнанием…
Слева, как обычно, лежала раскрытая книга Авраама, справа – книга Адама. Адам, притаившись за тяжёлой завесью окна, наблюдал за странным обрядом. Мальчик теперь лежал на простых парусиновых носилках, и четверо поддерживали его. Один был похож на белокожих людей севера, он был обнажён, но на голове сиял бронзовый шлем, по середине тела он был опоясан тяжёлым мечом, на ногах его были деревянные, напоминающие котурны, сандалии, которые при каждом шаге отдавали глухим, как жизнь дерева, звуком. Другой был явно монголоидом. Тело его во многих местах было насквозь проколото стальными спицами, но лицо сохраняло невозмутимое спокойствие. Третий, чернокожий, худой, как жердь, и тоже голый, одной рукой поддерживал носилки, а в другой держал белую полураспустившуюся розу. Лицо его скрывалось под краснозубой маской то ли демона, то ли языческого божества. Но четвёртый, укутанный в одежду, напоминающую хитон, особенно привлекал внимание Крога. Широко, почти к вискам, раздвинутые глаза, соответствующая им широкая переносица и отсутствие рта на лице, – всё это говорило о принадлежности этого четвёртого к неизвестной на земле расе.
За носилками, мелко семеня стреноженными подобием золотых бус ногами, медленно и торжественно перемещалась она.
Мальчик лежал совершенно неподвижно, глаза его были широко открыты и устремлены не то к центру небес, не то к чему-то одному ему ведомому, невидимому другим.
«И это только представление для непосвященных!! Что же будет завтра, когда все разъедутся?!».
Крогу было видно, как Адам, крадучись, следовал за немногочисленной процессией. Он перевернул страницу. Прямо в лицо плеснуло тревожным чувством. Теперь Адам находился рядом. Казалось, что он сам стал Адамом и начинает жить его жизнью. Это было самое опасное изо всего, что могло произойти при общении с книгой. Стоило на секунду полностью ассоциироваться с Адамом, как самоидентичность испарялась, и уже невозможно было вернуться.
Крог отлетел сначала в сторону, затем вверх и так, наподобие души, парящей над телом, последовал за медленно перемещающейся процессией.
Четверо с носилками остановились, и мальчик, сомнабулически передвигая ноги, ступил на пол и, как кукла, не сгибаясь, упал лицом на холодный мрамор… Раздался тяжёлый удар камня о камень.
Крог увидел каменный затылок мальчика. И в этот момент она наклонилась и, взявшись обеими руками за ножные бусы, рванула их и свободно зашагала к выходу, звеня золотыми обрывками и не оборачиваясь.
Четверо женщин в цветных одеждах в отдалении торжественно несли подвенечное платье, направляясь к…
– Да-да, пожалуйста, начните свой рассказ с самого начала, – до Крога сквозь туман жизни доносится полузнакомый голос, заставляюший вновь почувствовать, как затекли ноги в свастикасане. Он встаёт и послушно закрывает обе книги…
– Прошу Вас, не повторяйте, как попугай, одно и тоже, я хочу новые подробности, детали, впечатления, эмоции… – голос глух и звучит как будто из глубины подземелья, куда Крог не смеет заглянуть даже в самых смелых своих фантазиях… боль всегда на страже адекватности…
– Вы предпочитаете молчать, или вам больше нечего вспомнить…
– …нить… нить… нить…
Автоматически заповторял Крог концовку слова, важную концовку, ведущую… куда?..
Тьма разверзлась перед его взором. Подвальная тьма, которая постепенно просветлела, и из самого центра её прямо на него поплыло, множась, как в святочном зеркале, прекрасное лицо женщины, и грянул вновь спасительный выстрел…



[В ГЛУБИНЕ МУЗЫКИ]

Среди бессчётного множества категорий ангелов,
населяющих различные миры, есть и такие,
что существовали с начала времён; они – вечная,
неизменяемая часть мироздания.
А.Штейнзальц, «Роза о тринадцати лепестках».

Я сидел в ложе суперсовременного театра. Фойе так себе, но зрительный зал и сцена… превосходные. По мере того, как в зале гас свет, всё громче звучала музыка. Вначале она была похожа на средневековые пасторали, но с усилением громкости становилась всё более тревожной и экспрессивной. Чаще и чаще звучали барабанные россыпи. Напряжение и тревога медленно возрастали. В глубокой яме партера было видно смутное в полутьме шевеление. Стало видно, как то один, то другой человек поднимаются из кресел и покидают зал.
Я развернул программку и в электронном свете мобильного телефона разглядел надпись по тексту наискосок: «Лицам с неустойчивой психикой просмотр не рекомендуется!».
– Может, это и к лучшему, что она не пришла…
На пустой полутёмной сцене без декораций между тем ровно ничего не происходило. С другой стороны задника, не украшенного декоративными изысками, время от времени пробегал луч, намекая на недоступную зрителям художественную жизнь, на действие и очарование, с которым не дано соприкоснуться, наполняя сознание сладким ядом неисполнившихся ожиданий: «маленькая железная дверь в стене», за которой рай, коммунизм, Эльдорадо, затонувший град Китеж, Атлантида – агитпункты столь же манящего и столь же недостижимого ада.
Прошел уже почти час с момента запланированного начала спектакля, но действие всё ещё не началось. Рев музыки заходил уже за все мыслимые пределы. Я прятал голову в ладони, твёрдо решив дождаться окончания этого так называемого спектакля. В пропасти зала подо мной уже почти никого не было. Мне даже казалось, что ушли все, кроме сияющего из первого ряда белоснежного на тёмном фиолете тьмы женского платья.
Это кипельное пятно гипнотизировало, не позволяло отвести взор, хотя смотреть, по правде говоря, было не на что, если не считать вспышек света на заднике. Нужно отдать должное режиссеру, лучше изобразить тлетворную мечту было невозможно, также как невозможно было избавиться от впечатления, что кто-то важный: генеральный секретарь, президент титульной нации, диктатор или соблазнитель самой главной жены государства – умер.
Сцена полностью погрузилась во тьму, и в тот момент, когда вибрация музыки стала столь интенсивной, что, казалось, ложа, в которой я сидел, провалится в пучину витиеватого рёва, мощный луч ударил наискосок сцены, и в его неверном, текущим разноцветными волнами сиянии белое платье из первого ряда плавно всплыло под самый потолок, куда-то к колосникам и там застыло, странно подергиваясь. Наступила звенящая тишина, которая показалась мне вечностью. Зал взорвался овацией…
Я встал, намереваясь выйти из ложи, и в момент, когда уже был в дверях, бросил ещё раз взгляд на сцену и увидел, или мне только это показалось, как два человека в нарядах, украшенных разноцветными перьями, за ноги тащили по полу труп человека. За трупом, уподобившимся кисти художника, стелился яркий мазок крови. Зрители наполнили зал треском кресел, шумом разговоров, шарканьем ног. Тонким голосом закричала женщина, ее невидимый вскрик мгновенно подхватил водоворот покидающих зал, раздался дружный хохот в другом конце зала. Складывалось впечатление, что это продолжение необычного спектакля, что все заранее отрепeтировано…
В фойе толчея была невыразимая. Плотная масса людей с трудом втискивалась в двери на выходе. Вдруг толпа расступилась, и в образовавшемся коридоре, хромая на одну ногу, прошел старик, одетый в форму генерала латиноамериканского диктаторского режима. Правый глаз его был выразительно закрыт черной кожаной заплатой. Навстречу ему шагнула женщина. Старик остановился, и женщина что-то стала возбуждённо ему говорить. Старик слушал с каменным лицом. Когда женщина закончила, он что-то кратко сказал ей в ответ и правой рукой приподнял повязку на глазу. Женщина немедленно, как подкошенная, свалилась на каменный пол фойе. Старик вышел вон, толпа с криком сомкнулась и, в панике сбивая друг друга с ног, устремилась к выходу. Я стоял у стены, ожидая конца того, что я всё еще продолжал считать представлением. Из боковых проходов появились люди, одетые наподобие цирковых униформистов. Они, сцепившись руками, выдавливали толпу наружу. Рядом со мной стояла женщина, одетая в меха. На шее, в ушах, на пальцах поблескивали бриллианты. Её красивое лицо производило странное впечатление одновременной неподвижности и движения. Когда проход стал свободным, она направилась к выходу, и я последовал за ней. К моему величайшему удивлению, из боковой двери вышли четверо мужчин в экзотической одежде и развернули что-то подобное носилкам с паланкином. Женщина в бриллиантах водрузила себя на это подобие транспортного средства, и странный экипаж канул во тьме переулка…
Я шёл за паланкином тёмным переулком Москвы, пока он не исчез в одном из подъездов. В редких окнах горел свет. Мысли мои вернулись в обычное русло к текущим делам. Меня занимал вопрос: как мне быть с Адамом. Он действительно думает, что написал эту «Книгу Авраама», или только симулирует сумасшествие? Но с какой целью? Скорее всего, он её отрыл в букинистическом магазине. И, как нередко случается с библиофилами, не читая, поставил на полку среди тысяч собранных им за два десятка лет книг, фолиантов и миниатюрных изданий, украшенных экслибрисами.
Вспомнился его удивительный своей обстоятельностью и педантизмом рассказ, как однажды он будто бы вызвал системного администратора, чтобы починить вышедшей из строя компьютор. Системный оказался молодой миловидной женщиной. Она вошла с мороза, отряхнула шубку и рассмеялась:
– Что, не ожидали?
Действительно, он скорее ждал сумрачного субъекта с паяльником и микросхемами. А тут…
– Не беспокойтесь, починю Вашу машинку.
Она села к компьютеру и вытащила сверкнувший под лампой диск.
Адам не столько смотрел за быстрыми манипуляциями на экране, сколько…
– Меня зовут Адам. Можно узнать Ваше имя?
– Адам? Надо же! А меня, как ни странно, – Сара.
– Сара? А я почему-то подумал: Ева. Что, действительно Сара?
– Паспорт показать?
Она тряхнула золотистой гривой.
В этом месте магнитофонная запись расходится с журналом наблюдения, в котором чёрным по белому было записано, что голова девушки была бритая. Нереальность несовпадения записей только подчёркивалась нереально подробными воспоминаниями Адама. Во время размышлений об этом у меня возникло навязчивое впечатление, что я сам перевоплотился в своего клиента, в каком-то смысле став Адамом, но не потеряв при этом самоидентичности. Вот я по-прежнему бреду в тусклом уличном московском сиянии, в то время как перед Адамом в атмосфере его квартиры засквозил ветерок сумасшествия…
Сара вскоре закончила возиться с программами:
– Ну вот, теперь всё в порядке. Можете пользоваться. С вас сто пятьдесят рэ.
Адам вытащил заранее приготовленную сумму.
Сара оглядела стены, заставленные книгами:
– Сколько у Вас…
– Хотите посмотреть?
Она, не отвечая, молча подошла к полке и наугад вытащила книгу с золотым тиснением на корешке:
– «Книга Авраама»?
Адаму стало немного не по себе. Во всяком случае, так он утверждает. Он так мне и заявил: «…мне стало не по себе, когда она обратила внимание именно на эту изрядно потрепанную, скорее похожую на тетрадь с записью кулинарных рецептов, книгу…». Правда, это его заявление не заслуживает особого доверия, поскольку, судя по его словам, он вообще часто чувствует себя не в своей тарелке. Меня не переставало удивлять, насколько искусно он имитирует паранойю.
– О чём эта книга? – Сара приставила красиво и затейливо накрашенный ноготь к потрёпанному подобию корешка, и Адам увидел малюсенький лаковый череп на её ногте.
– Действительно, о чём?
Адам поймал себя на мысли, что в собравшейся апокрифической компании никто ни о ком и ни о чём относительно друг друга не знает. Череп на ногте усилил его беспокойство.
– Недавно купил и не читал пока, всё как-то некогда…
Сара осторожно открыла книгу на середине и вместо привычного чёрным по белому тексту увидела вставшего из бездонной глубины страницы ангела.
– Вот это да!!!
Это было похоже на какой-то сверхсовершенный голографический фильм.
Ангел с не меньшим удивлением смотрел на Сару и Адама.
– Как тебя зовут, ангел? – Сара протянула руку и попыталась наманикюренным ногтем дотронуться до крыла.
Ангел вылетел из книги и зазвенел тихой музыкой.
Сара засмеялась:
– Что это, гипноз?
В глубине музыки, которая исходила из ангела, пролетали простые понятные мысли, для которых не находилось слов.
И тут началось…
Адам рассказывал мне эту историю на каждом сеансе. Я уже столько знал про «Книгу Авраама», что временами её существование начинало в моем сознании занимать место в реальности.
Но когда во время сеансов я просил Адама принести и показать мне «Книгу Авраама», взгляд его рассредотачивался, он погружался в себя и в глубокое молчание, откуда его уже невозможно было извлечь.
С Сарой была точно такая же история. Иногда он называл ее госпожой Эн. Именно в эти моменты возникала главная путаница. Описание госпожи Эн разительно не совпадало с описанием Сары. Иногда мне даже казалось, что две, а то и три женщины слились в измученном воображении Адама в одну.
Но самое интересное и постыдное произошло на последнем сеансе. Адам внезапно вышел из оцепенения, остро глянул мне в глаза и пробормотал:
– Ради всего святого, Монтрезор!..
И расхохотался. Необидно, даже дружелюбно – но уж лучше бы обидно.
Я вдруг отчётливо понял, что в его представлении я – не более чем созданный его фантазией персонаж. И не один я, а и все мои сотрудники, и весь этот стиснувший нас город, огромный и уродливый, заплёванный и засмученный, бывшая столица бывшей древней империи, о которой уже почти никто ничего толком и не помнит, хотя даже главная станция давно заброшенной подземки всё ещё называется «Имперская»; город, где зимой и летом грязный асфальт облеплен грязным снегом, из которого там и сям торчат обглоданные псами конечности мертвецов с прошлых войн, уличных схваток и гладиаторских игр; столица, чьё население давно забылo староимперский язык, не говоря уже о древнеимперском, и обходится путаным жаргоном, состоящим из двух глаголов и семи-десяти существительных, так или иначе обозначающих экскременты, гениталии и анально-генитальные контакты, причем этого набора, как ни странно, вполне достаточно для выражения довольно сложных, хотя и безнадежных намерений и определения замысловатых, пусть и бессмысленных действий… место, вмещающее отчаяние места, вмещающего отчаяние… города и меня нет в действительности, нет и не будет, а Адам… но он продолжает придумывать этот мир, окружающий город… мир, в котором никогда не было дер цузамментодта, но зато был…
Неожиданно мне пришло в голову, что Адаму, если бы он сейчас мог прочесть мои мысли, стало бы смешно. Чем-то он теперь занят?.. Возможно, мысленно обласкивает очередное приобретение для своей коллекции оружия – какую-нибудь великолепную гвизарму. Красотку, от которой я и сам бы не отказался…
Из за угла смутно проявилась мужская фигура… Адам?! Да, это он. Лёгок на помине.
– Вышли на прогулку?
Адам приподнял воротник осеннего не по сезону пальто, спрятав за ним половину лица:
– Гуляю… Вот подумываю, не купить ли мне гвизарму? Такая красотка, хоть и новодел! Скопировано даже клеймо в виде однокрылого ангела, предположительно обозначающее прямое происхождение гвизармы от двулезвийного лабриса… Ну да Вы, как мне кажется, старинным оружием не интересуетесь?
Адам ошибался, но я счёл за лучшее промолчать. Именно оружие и только оно одно интересовало меня как источник его неизлечимого психоза.
– А у Вас что новенького? – вежливо поинтересовался он, и я рассказал ему под видом жизненного случая старый анекдот о пациенте, чьё состояние резко ухудшилось: раньше он считал себя Лопе де Вегой, а теперь утверждает, что он – Эса де Кейрош.
Адам усмехнулся:
– Эту хохму я слышал лет двадцать пять тому назад, только тогда фигурировали Шекспир и Вампилов… Кстати, в Вашем варианте это скорее уж улучшение!
– Хотите, я подарю Вам пулемёт «Льюис»? Настоящий, в прекрасном состоянии… – осведомился я напоследок, поддерживая соответствующий случаю уровень бреда. – С полным комплектом пулемётных лент!
Адам посмотрел на меня иронически и выдержал паузу:
– А противотанкового ружья у Вас, часом, не найдётся? С полным комплектом панфиловцев, а? Вы, кажется, забыли, что меня не занимает вооружение трусов, убивающих на расстоянии. Тут он, видите ли, что-то нажал, а там вдали кто-то упал… Я коллекционирую холодное оружие! Старинное холодное оружие! Из огнестрельного меня интересуют только снайперские винтовки, и они у меня уже есть, полный набор.
– Да, но ведь всё же не какой-нибудь новодел. Прямо из окопа первой мировой войны… – по инерции усиливал я свой нажим. – А вы мне за это дадите почитать книгу Авраама… А?
Лицо Адама мгновенно стало непроницаемым. Он ещё выше поднял воротник и уже на ходу бесцветным голосом уронил:
– Давайте отложим этот разговор. Увидимся, как обычно, в среду.
– А хотите противопехотную мину?! – пустил я в досыл, не испытывая ни малейшей надежды на успех. Адам, казалось, не услышал, он сгорбился и, повернув за угол, исчез.
Я стоял, не зная, померещился ли мне этот эпизод или он имел место на самом деле. Если так пойдёт дальше, то мне, похоже, самому придётся приискать себе подходящего психотерапевта…

Наконец-то я оказался у цели. Её окно отпечатывало в снегу отчётливый квадрат света. Я поднял голову. В окне второго этажа проявился силуэт женщины с нимбом светлых волос, из-за спины высвеченных галогенной лампой.
Она помахала мне рукой. Я оглянулся по сторонам и неожиданно понял, что нахожусь в совершенно незнакомом районе города…



[ОНА НЕ ЛЮБИЛА]

Все кусты, растущие вокруг этих полей, шевелились, словно живые:
за каждым их них прятался какой-нибудь охочий кентавр,
выслеживающий из своей засады хозяйку поля.
А.Ким, «Поселок кентавров»

Она шла по вечерней темнеющей улице шахтерского поселка. Какая-то тревога или, точнее, трепет не покидали ее. Поздняя осень. На деревьях трепещут сиротливо последние, уже умершие листы. И этот чёрный террикон в отдалении, который с годами рос и рос, как её неубывающее отчаянье, которое по недоразумению священник во время исповеди назвал жизнью. И в чем ей каяться?
Разве он умер не из-за пьянства? Разве это она била его, придя вся в чёрной угольной пыли с работы? А после заставляла его мыть себя в ванной, как лошадь скрести себя жёсткой свиной щетиной?
И вот теперь, когда он лежит, окружённый гирляндой белых хризантем, где-то там, далеко внизу, и по дому бегает их мальчик, шумит, неприлично шумит («Что скажут соседи? Он совсем не умеет себя вести…») и бесится, а она сама стоит в ярких лучах солнца, глядя вслед удаляющейся фигуре в широкополой шляпе: «Точу ножи, вилки! Точу ножи, вилки!». Почему же он её не заметил и прошёл мимо? Не век же ей куковать в этой солнечной долине, одной-одинешенькой…
Она подошла к раскрытому настежь окну и увидела, как на другой стороне улицы из подъезда вышел высокий, атлетически сложенный мужчина, и тут же в подъездную дверь, со звоном спружинив, глубоко воткнулся финский нож.
Лицо мужчины выдавало растерянность. За ним показалась женщина. Она схватила мужчину за руку и втянула назад в подъезд.
Старушка возле подъезда, как всегда, продающая хризантемы, невозмутимо, как будто ничего не произошло, поправила на голове платок. В окно врывался горький, холодный запах поздних осенних цветов.
Сара оделась и вышла на улицу. Сегодня у нее был только один вызов.
Она не любила свою работу. Ремонтировать компьютеры, просто заменяя в них неисправные детали на новые, было безумно скучно. Но в этот раз что-то подсказывало ей, что её ждёт необычное.
Однако, если не считать инцидента у подъезда напротив, всё шло своим заведенным чередом. Сверившись с запиской с адресом клиента, она поднялась лифтом на третий этаж и позвонила в дверь.
Ей отворил высокий мужчина, лицо которого ей показалось знакомым. Но откуда она его знает, Сара не могла вспомнить, как ни старалась.
– Вызывали?
– Да, я без него как без рук. Надо писать отчёт о проведенном расследовании, а он, как назло, не работает.
– Вы следователь? – спросила Сара, с неодобрением глянув на высокую тренированную фигуру клиента. Не любила она этих следователей, хотя встречалась с ними только на экране телевизора. Строят из себя этаких Шерлоков Холмсов…
– Да нет! – как будто угадав ее мысли, отпарировал мужчина, – я журналист. Слышали, возможно, бывает и журналистское расследование. Меня зовут Адам, а Вас?
– Сара, – машинально ответила она, слегка удивившись такому стечению апокрифических имен.
Адам, видимо, подумал о том же.
– Вы поляк? – полуутвердительно спросила Сара.
– Литовец, – поправил он и, подумав секунды три, уточнил: – Хотя, пожалуй, скорее белорус… то есть вообще-то еврей.
«Вот домескалинился! Типичное дежавю…».
Сара тем временем ловко заменила неисправную деталь на новую:
– С вас сто пятьдесят рэ…
Адам вынул деньги и проследил взгляд Сары на стеллажи с книгами.
Сара заметила его взгляд:
– Прекрасная библиотека. Сейчас это большая редкость.
– Хотите посмотреть? – Адам жестом указал на книги.
Взгляд Сары остановился на кожаном переплете с золотыми буквами «Книга Авраама».
– Что это за книга? – спросила Сара, чувствуя какую-то неотчетливую тревогу.
– Эта? – Адам на долю секунды замялся. – Это и есть предмет моего расследования. Видите ли… даже не знаю, как Вам это объяснить… иногда мне кажется, что я написал эту книгу… хотя время от времени я вспоминаю, что купил её на книжных развалах у уличного торговца… но бывает, что мне кажется, что я герой этой книги… в смысле персонаж…
Сара с любопытством посмотрела на него:
– А о чем она?
– Я не знаю, – чистосердечно ответил Адам. – Я её не читал… какое-то предубеждение…
– Можно мне взглянуть?
– Не советую.
Адам сделал предостерегающий жест, но Сара уже держала книгу в руках… Или ей только это показалось, как и всё произошедшее после этого.
Порядок событий путался, но было ясно, что когда она увидела кентавра, выскочившего резвым аллюром из переулка, то началось нечто невообразимое.
Кентавр схватил её поперек туловища и поскакал, звеня копытами о камни мостовой. Люди на площади кричали, кто-то требовал вызвать милицию. Но кентавр, не обращая внимание на переполох, тащил её по теперь уже безлюдной улице к подъезду дома, из которого она вышла утром.
Это совершенно не помещалось в сознании Сары. Кентавр с нею на руках, пыхтя и отдуваясь, поднялся по лестнице, занёс Сару в её собственную квартиру, которая теперь уже не казалась Саре своей, и бросил её на постель. Сара торопливо оправила задравшуюся при падении юбку:
– Что это, похищение или изнасилование?
Бредовая мысль показалась Саре наиболее логически обоснованной.
– Нет! Мы насилуем только греческих нимф. А на тебе я женюсь.
Кентавр с грохотом, неловко, но галантно, свалился на колено. В протянутой к Саре волосатой руке его сияла огромная белая хризантема.
– Ты будешь моей невестой. Пора тебе готовиться к свадьбе.
Он открыл шкаф и вынул из него, к изумлению Сары, белое подвенечное платье. На столе стояла ваза с пышными хризантемами, источающими одуряющий запах смерти…
Кентавр швырнул подвенечное платье прямо в лицо Саре:
– Одевайся!
Сара почему-то не смогла не подчиниться, испытывая нечто подобное полному параличу воли. О таком она читала прежде только в фантастических романах.
Прикрывшись дверцей шкафа, она тороплива сбросила свою повседневную одежду и облачилась в кружева и бледные батистовые розы. Несмотря на испуг, она не могла не посмотреть на себя в зеркало, которое вернуло ей вместо невесты полуголую Сару же с бледным лицом и грудью, выкрашенной чёрной краской.
Сара в панике опустила голову и осмотрела себя: всё было в порядке – подвенечное платье было сказочно красиво. Она поправила подол и снова посмотрела в зеркало, которое с упорством, достойным лучшего применения, снова возвратило ей дикую раскрашенную фигуру. Это без сомнения была она, но так странно одетая…
Сара оглянулась. Кентавр, помахивая хвостом, заплетенным в тоненькие аккуратные дреды, что-то писал на невесть откуда взявшемся в её квартире свитке.
Сара, чувствуя, что она сходит с ума, осторожно боком стала двигаться ко входной двери и, миновав пишущего кентавра, кинулась во всё ещё не закрытую входную дверь. Дверь за ней с грохотом захлопнулась, и Сара оказалась в полной темноте.
Буквально через секунду она увидела прямо перед собой огонь костра и круг мужчин в траурных чёрных костюмах. Их контуры, точнее, контуры их фигур, как будто были обведены жёсткой линией рейсфедера. Она не могла оторвать взгляда от этого чёткого рисунка, внутри которого образы мужчин становились всё прозрачнее и, неожиданно, вращаясь вокруг костра как вокруг невидимой оси, сложились в одну тяжёлую, налитую солидным металлом фигуру.
«Фрактал?!» – просверкнул в сознании Сары уже почти забытый математический термин её студенческих лет, точно описывающий увиденное, или, как это сама себе подытожила Сара, «галлюцинацию».
Мужчина встал, приветливо помахал Саре рукой и, с трудом передвигая свои металлические ноги, направился к Саре, по пути сбрасывая с себя одежду. Обнаженное тело мужчины переливалось в отблесках костра, и Саре мнилось, что он состоит из ртути.
Она хотела бежать, но не могла сдвинуться с места, как будто её хватил паралич. Её не столько устрашало агрессивное и недвусмысленное движение на нее огромного металлического человека, казалось, появившегося из фильма ужасов, как его молчание и отсутствие звуков вокруг. Но как только она об этом подумала, в ушах её раздался лязг и скрежет гусениц.



[КАЖДУЮ СЕКУНДУ РИСКУЯ]

Я слышу ля-ля-ля-ля,
я счастлив ля-ля-ля-ля.
Ты слышишь ля-ля-ля-ля,
ты счастлив ля-ля-ля-ля.
Он слышит ля-ля-ля-ля,
он счастлив ля-ля-ля-ля.
Мы слышим ля-ля-ля-ля,
мы счастлив ля-ля-ля-ля!
Л.Аронзон

Когда кентавр, держась двумя руками за перила, задом спустился по лестнице, каждую секунду рискуя переломать себе ноги, явилась милиция.
– Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Бригадкин.
Бригадкин захлопнул корочки и посмотрел на испуганную безмолвную Сару:
– Не можете ли Вы в качестве потерпевшей ответить на мои вопросы?
Сара, всё ещё не пришедшая в себя после нападения кентавра, опустилась на постель.
Грозная поза наклонившегося над ней капитана, её бессильно распростертое на постели тело – всё это можно было бы воспринять как преддверие изнасилования, если бы не две фигуры в форме и не столпившиеся в дверях с лицами, выражающими крайнюю степень любопытства, соседи. Впрочем, бывают ведь и групповые изнасилования…
От этой мысли у Сары слегка прибавилось если не сил, то присутствия духа. Она села и огляделась.
Ваза с хризантемами стояла на прежнем месте, но запах не чувствовался более.
– Гражданин капитан, – попросила Сара, – а пойти умыться мне можно?
Капитан внимательнее пригляделся к ней:
– Та-ак… приходилось срока мотать, девушка?
– Из чего видно?
– Ну как же, обращение…
– А… да, видите ли, сериалы смотрю, всякие там «бандитские таганроги», вот и знаю, как обращаться. Так можно или нет?
Капитан насупился и отрубил:
– Нет. Вот ответьте на вопросики, а тогда уж мойтесь-стирайтесь в своё удовольствие. Хоть сутки напролёт.
Сара встала, прошлась по комнате, вынула букет из вазы и неожиданно сунула его соседям, ничего подобного не ожидавшим:
– Держите! Пригодится.
Потом обернулась к капитану:
– Что ж, давайте Ваши вопросики… старший опер… как там дальше?
Бригадкин опустил свое грузное тело на стул и приготовился записывать.
– Я предупреждаю Вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний и отказ от дачи правдивых показаний… – Бригадкин посмотрел на часы и зафиксировал время.
– Что Вы, – Сара уже оправилась от испуга, – конечно, я все скажу.
– Кто тут у нас с паспортами? – капитан грозно покосился в сторону толпившихся возле входа соседей.
Вперед выступили маленькая, похожая на ребёнка девушка.
– Ты, небось, в школу ещё ходишь, – проворчал капитан, но девушка звонко отчеканила:
– Ошибаетесь, я уже взрослая, мне двадцать два весной исполнилось.
И она протянула раскрытый паспорт.
Допрос пошёл по обычной накатанной колее:
– Фамилия, имя, отчество, полностью.
– Сара Степановна Ахундова.
Капитан с удивлением приподнял брови, построив их домиком:
– Вы что, издеваетесь?
– Вы это о чём?
– Кхм… ладно. Год рождения?
– Как-то невежливо у дамы, – Сара состроила кокетливую гримаску, – может, мне проще Вам паспорт предъявить?
– Всему своё время, – нелогично отвел Бригадкин её резонное возражение, и допрос продолжился без немедленного предоставления документов.
Молоденький старшина, без дела слоняющийся по квартире и теперь рассматривающий семейную фотографию в деревенской раме на комоде, обернулся:
– Если уж наш капитан сказал «без паспорта», то так оно и будет.
Бригадкин переместил на него свой самый грозный взгляд, и старшина захлопнулся, как сундук с ценным содержимым благоглупостей.
– Итак, – решил, наконец, Бригадкин приблизиться к теме допроса, интуитивно понимая, что ничего интересного ему уже не светит, – что Вы делали на площади во время фестиваля испанских народных песен и танцев?
– А, так это был испанский фестиваль? Тогда почему он разговаривали на каком-то неизвестном языке?
– Молчать! – вдруг с бешенством рявкнул капитан, глядя почему-то на без дела слонявшегося старшину, – вопросы здесь задаю я!
– Хорошо, хорошо… – Сара от испуга вся сжалась.
Капитан снова построил брови домиком, но на этот раз промолчал.
– Я бежала за aнгелом, как вдруг появился этот урод…
– Какой ещё aнгел?
Это была совсем новая для Бригадкина информация. Про уродов же он знал практически всё.
– Какой? Обыкновенный ангел, с крыльями.
«Придется отправить на психиатрическую экспертизу!», – с какой-то даже грустью подумал Бригадкин. До этого он ошибочно предполагал, что можно будет обойтись составлением протокола.
– Так, гражданка Ахундова, про ангела, пожалуйста, подробнее. Где, когда вы с ним познакомились и прочее… – капитан Бригадкин был в некоторой растерянности: за долгие годы службы ему еще не приходилось получать показаний про ангелов. Про убийц, насильников, воров, даже про чертей – сколько угодно, а вот про ангелов… капитан даже покрутил, побагровев, своей бычьей шеей… про ангелов – впервые.
– Я пришла по вызову чинить компьютер, – снова начала Сара…
– Ближе к делу… – прервал ее Бригадкин.
– Вы же сами сказали «по порядку»…
– Да, сказал, но причем здесь Ваши компьюторы?
– Это у меня работа такая…
– Ну и что?
– Я пришла чинить компьютер к Адаму и быстро его починила.
Капитан посмотрел на нее с возрастающей подозрительностью:
– Повторите, к кому Вы пришли?
– К Адаму?
– Апокрифов начитались? – усмехнулся капитан.
– Н-нет, просто так клиента зовут… хотите, я Вас с ним познакомлю?
– Познакомишь, познакомишь, но позже… я попросил бы Вас придерживаться фактов…
– Я придерживаюсь. У этого клиента, Адама… у него очень много книг…
Подозрения капитана резко возросли.
– Целые полки с книгами, как в библиотеке, я ни у кого такого не видела. Одна книжка, потрёпанная такая, сразу бросилась мне в глаза. Зачем я только её открыла? Он ведь предупреждал…
На глаза Сары навернулись крупные слезы, подбородок задёргался.
– Ну вот, опять истерика! Николай, – повернулся Бригадкин к старшине, – принеси-ка гражданке воды!
Стуча зубами о стекло, Сара глотнула из стакана. Вода отдавала хлоркой. Старшина набрал её прямо из-под крана.
– Кто этот, как Вы говорите, Адам? – продолжил свой допрос Бригадкин.
– Я же уже говорила, клиент, у которого компьютер сломался.
– Как его фамилия?
– Фамилия… фамилия?.. какая-то не русская… не помню… а зовут точно Адам.
– Значит, фамилия не русская, а имя – Адам… Вы не находите, что чем-то оно на Ваше похоже? – неуклюже сострил старшина.
– Охолонись, Николай, мешаешь снимать свидетельские показания! Не видишь, она и без твоих замечаний такое уже наплела, – физиономия Бригадкина была хмурой, как ненастный осенний день в Люберцах, – сядь вон на диван и сиди, пока я тебя не позову.
Николай послушно приземлился на диван, посверкивая своими преданными капитану и вообще милиции глазками.
– Продолжайте, гражданка Ахундова.
– Ну вот, там эта книга была…
– Ближе к делу! – по всему было заметно, что терпение Бригадкина на пределе.
– Книга пророка какого-то… кажется, Авра… – Сара запнулась. Глаза ее сосредоточились на блестящей форменной пуговице в самом центре капитанского живота.
– Мужа моего… мужа!! – вдруг истошно завопила Сара и бросилась на капитана, не ожидавшего такой атаки.
– Сволочи! Что Вы с ним сделали?! – истошным голосом выла она, пока не потерявший присутствия духа старшина, перехватив Сару за талию, пытался оттащить ее от начальственного тела. Наконец, Бригадкин опомнился, и вдвоем со старшиной они повалили отбивающуюся и дико орущую Сару на постель. Капитан придавил Сару коленом:
– Николай, вызывай дурку!
Толпа соседей возросла, задние напирали на передних. У стены на лестничной клетке немного в стороне от толпы стоял старик с чёрной кожаной повязкой на глазу…

Реклама