:

Рои Хен: ЧАХОТОЧНЫЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 21:02

1
— Арье!
— А?
— Садитесь, пожалуйста!
— Сюда?
— У нас тут проблема. У всего отделения. Так больше продолжаться не может. Некоторые из этих больных прервали лечение, и есть опасность, что в их организме выработался иммунитет к изониазиду. Вылавливать их по улицам с санитарами я больше не желаю. Это, видите ли, не просто бездомные, это вообще проблематичный сектор. Они не доверяют властям, в том числе и медицинским. Вы в этом разбираетесь гораздо лучше меня.
— Я?
— Вы же русский, верно? Ну, понятно, понятно – еврей из СНГ.
— Я израильтянин.
— Совершенно верно! Ну так слушайте… Э-э-э, хотите кусочек тортика? Из крошеного печенья. Это у Шулы-рентгенолога фирменный. Я хочу опробовать гуманный метод. Для этого требуется кто-то, кто говорит на их языке, понимает их ментальность, может создать доверительную атмосферу. Тот, кто сам хлебнул трудностей иммиграции, кто сам себя спрашивал, что это тут за азиатчина ближневосточная.
— Но я-то никогда…
— Бросьте, я тоже иногда проклинаю свою бабулю, что она не осталась в Чехии. Хотя потом я, конечно, вспоминаю о Катастрофе, ну и… Короче, что вы имеете против Шулы?
— В смысле?
— Берите тортик, это даром!
— Доктор, вы меня простите, но я не думаю, что я подхожу для этого дела.
— Перестаньте, Арье! Вы же не ребенок. Кстати, вам сколько лет?
— В августе будет пятьдесят два.
— Ну! В клятве Маймонида сказано: «И помогайте больному человеку в болезни, будь он пришельцем или иноверцем, будь он почтенным гражданином или презираемым». Люди страдают, Арье.
— Но я же не…
— Послушайте, вы у нас исполняете обязанности координатора, верно?
— Ну да.
— Координатор обязан следить, чтобы больные туберкулезом ежедневно являлись и принимали антибиотики.
— Ну да.
— Но они-то ведь не являются, эти ваши бомжи! Вы что хотите, чтобы вспыхнула эпидемия? Шестьдесят процентов носителей, это вам не шутка! В некоторых местах выпускают крыс, которые выискивают туберкулезников при помощи обоняния. Но мы же не хотим создавать у нас здесь массовую панику! Представляете себе крыс, рыщущих по площади Дизенгофа? Да, именно там место сосредоточения вверенного вам контингента – в самом центре города. И возложенная на вас задача — первостепенной важности. Я в вас верю! Приступайте, напишите объявления по-русски, поговорите с ними, делайте что угодно, только приведите их сюда, иначе наше отделение закроют. И возьмите же тортика, бога ради!



*
И вот Арье бродит по узким тель-авивским улочкам, похожим все как одна на переулки, и возложенная на него задача гложет его и вызывает такие сомнения, что он спотыкается на ходу, словно одна нога у него стала короче другой. Тем не менее, он идет себе дальше – он тоже кое-что из себя представляет. В самом начале семидесятых приехал он в Израиль, ради чего бросил занятия медициной и расстался с мечтой о лечении туберкулеза. Много лет работал санитаром, и совсем недавно был принят на должность координатора в Лиге Профилактики Легочных Заболеваний. Арье развешивает одно объявление за другим, втыкая кнопки в стволы несчастных деревьев, выпускающие жалкие липкие слюни, и вдруг он обращает внимание, что в слове «обратится», которое сам он накарябал детским неуклюжим почерком, отсутствует мягкий знак! Двадцать с лишним лет не писал он по-русски, и оказывается – рука не желает помнить то, что всё еще отказывается забыть голова!
Вот и площадь Дизенгофа – «место сосредоточения вверенного ему контингента», дом бездомных, гнездо туберкулезников. Наступил вечер. Жарко. На проводе над его головой птичка столкнулась с парой подвешенных за шнурки башмаков и наверняка высоко подняла бы брови, когда бы они у нее имелись. Арье стоит у подножья лестницы, ведущей на возвышающийся над улицей серый островок площади, и медлит, будто перед восхождением на горную вершину.
«Прежде всего, представлюсь», думает он, и внутренний его голос звучит пронзительно, словно он говорит вслух. «Речь идет о простом лечении антибиотиками. По одной таблеточке каждое утро в течение полугода. Минутку! Но это же всё должно быть по-русски! А как вообще должна называться по-русски «А-лига лемният махалот реа»? Лига Профилактики Легочных Заболеваний, что ли? И как перевести лозунг: «Шмор аль реотеха – хен нофхот бэха эт руах а-хаим»? Береги легкие – они вдыхают в тебя, что ли, дух жизни? Может быть, они почувствуют во мне чужое, местное существо?» — не без некоторой гордости подумал он.
Почему он вдруг вспомнил ту лягушку, которая запрыгнула ему на лицо, когда он заснул на каменистом пляже в Каролине-Бугаз под Одессой? Что за чушь!
«Друзья», он начал подниматься, «так вам самим лучше. Ведь приятного мало, когда является санитар и забирает вас, словно преступников. Это же инфекционная болезнь. Вы что, хотите, чтобы вспыхнула эпидемия? Мне хорошо знаком ореол чахотки в сознании русского человека. Я даже статью написал: “Туберкулез как метафизическое заболевание”. (Ну и что, что она не опубликована?! Я ведь ее так никуда и не послал!) Подумайте о рассказах, которые не успел написать Горький…»
Но, добравшись до верхней ступени, он вдруг вздрогнул и сжался.
«Что я такое несу! Что им до Горького! Да и сам я, когда в последний раз Горького читал? Разве он и так мало всего написал, прежде чем его доконала чахотка?..»
Ржавый фонтан вяло плевался водой, напоминая разросшуюся сверх всякой меры и загнившую игрушку. Одноглазый кот лакал растекшееся по мостовой розовое мороженное. Вот они там – «вверенный ему контингент». Двое спят на бетонных лавках, словно на перевернутых гробах, а третий, с кучерявой гривой, вертится вокруг них, как педаль невидимого велосипеда, бормочет что-то себе под нос. Арье присмотрелся: босые, побуревшие от солнца, распухшие и покрытые кровоточащими язвами ноги, впалые груди, наверняка, полно вшей, ороговевшие ногти и этот запах. Болезненное зловоние. Но всё это его не остановит! Он врач или как? Конечно, он не специалист (папа всегда говорил ему: будь специалистом!), но парочку-другую больных в своей жизни повидал!
Он криво ухмыльнулся и поглубже заправил рубашку в штаны – испробуем-ка совсем иной подход!
Стоя в очереди в кассу с бутылкой «Абсолюта» в руке, он вдруг страшно смутился под взглядом молоденькой кассирши.
— Это я не себе, — выдавил он, но она даже не расслышала.
Он нарочно остановился возле стенда с газетами, прочел заголовок и небрежно бросил:
— Прохлопали мы государство-то!
И не получив ответа, снова забрался на серый островок.
— Добрый вечер! Вот я тут вам принес, — начал он по-русски.
Прислушиваясь к своему голосу со стороны, он явственно различил израильский акцент, но ни произнесенные им слова, ни протянутая бутылка, не проникли в поле восприятия кучерявого вертуна. И тут у него вырвалось такое ладненькое, мяконькое словцо, вдруг явившееся в своей уменьшительно-ласкательной форме, как будто к губам его приставили дудочку, на которой он играл когда-то давно, в детстве.
— Водочка, — сказал он.
Волшебный звук этого слова подействовал только на самого Арье. Кучерявый по-прежнему вертелся, а двое других продолжали спать. Арье долго смотрел на кучерявого, одетого этим парным средиземноморским вечером в рваное пальто. Тот судорожно передернулся, непроизвольно провел снизу вверх по носу, словно поправляя отсутствовавшие очки, и выпалил какие-то бессмысленные слова, прозвучавшие как ругательства. Арье заметил на его шее длинный след запекшейся крови и понял, что перед ним хроник на стадии кровохарканья.
«Подумать только», размышлял Арье, «что этот человек когда-то стоял в Домодедово или в Борисполе, предъявил паспорт, а потом сдал свой жалкий багаж, обмотанный полиэтиленом, чтобы не вскрыли, и уже на эскалаторе почувствовал, что он в другой стране, может быть, еще успел выкурить последнюю папироску в дозволенном месте, прежде чем занял место у прохода и взял мясо, а не курицу, и еще напиток, если можно, и ему казалось, что стюардесса ему улыбается, и это его даже почему-то злило, потому что какого черта ей улыбаться, и вот теперь он тут, так-то вот… Нет, это просто вообразить невозможно! Разве непременно нужно было дойти до такого…». Он немножко похож на Сему – одноклассника Арье, еврейского парнишку, с которым они вместе пошли в медицинский, и про которого рассказывали, что он однажды поцеловал женский труп в морге. Чего только люди не напридумывают!
В конце концов «велосипедист» затормозил перед шлагбаумом бутылки, и в голове его пронеслась простая мысль: бутылка «Абсоюта» стоит столько же, сколько три бутылки «Голда», и это очень жаль, но раз уж такое дело – почему бы и нет?
— Я доктор, — сказал Арье в тот момент, когда рука кучерявого потянулась к горлышку бутылки.
— Эт чё?! – вскрикнул один из лежащих, раскрыв голубые глаза, насколько ему позволяли опухшие веки. В его желтой грязной бороде обнаружился рот, обнаживший два ряда гнилых зубов.
— Вот этот вот принес.
— Эт кто?
— Хуй знает, — ответил кучерявый.
— Я доктор, — вторично сообщил Арье.
На свет явились пластиковые стаканчики. Третий стаканчик протянули Арье.
— Нет-нет, спасибо! Я по другому делу. Хочу рассказать вам про…
— Почему нет? Это что, яд? – спросил кучерявый.
— Ну что вы, с чего это мне вас травить? Что за глупости! Ладно, налейте! Хватит, хватит…
Желтобородый попросил сигарету, почему-то на иврите. Арье его угостил. Тот отсыпал из нее немного табаку, как принято было там, чтобы набитая плохим табаком сигарета раскурилась как следует.
«Как занесло сюда этого верзилу?» размышлял Арье. «Физиономия потомка Хмельницкого, глаза медвежатника – что у него общего с этим городом?»
Но прежде, чем Арье начал развивать тему, призванную создать атмосферу доверия в среде вверенного ему контингента, ему налили снова. И он выпил. Арье вспомнил, что у него в кармане есть мятные леденцы и роздал им. Они разговорились, но не о лечении туберкулеза и не о «Лиге Профилактики Легочных Заболеваний». Желтобородый почесал облезлый затылок и обложил матом и жару, и прохожих, и свою сраную жизнь. Кучерявый толкнул в ответ патриотическую речугу, сводившуюся к тому, что Израиль – это рай для бомжей, и вообще, тут только фраера живут в квартирах: здешняя зима – «детский сад», народ кидает в помойку целые обеды, у каждой автобусной остановки валяются почти целые сигареты, морские ванны – бесплатно…
Стильный панк в третьем поколении с мамочкиной кредитной карточкой прошел по площади, бросив ему по-русски: «Привет, Женя!», словно доказывая самому себе, что он на короткой ноге с ночными химерами. Так кучерявый превратился в Женю.
Потом площадь опустела. Какое-то время прошло в тяжелом, осязаемом босяцком безмолвии. Под площадью пронесся осиный рой мопедов, заставив своим гудением содрогнуться сидевших наверху. Арье затошнило. Желтобородый присел, спустив штаны, и уставил непроницаемый взгляд в светлую ночь, а Женя в это время катался по земле и орал, пока на него не напал кашель, и он не стал харкать кровью. Арье задремал.
Позже, когда жители Тель-Авива, укутанные в пуховые одеяла, смотрели под аккомпанемент кондиционера свои летние сны, Арье частично проснулся, и перед его глазами предстало чудесное видение: из-за какой-то технической неполадки, фонтан начал вращаться, как в праздничный день, и в центре его зажегся огонь – архитектурное чудо, давно уже не впечатлявшее горожан. Женя, блондин и тот бомж, который до сих пор спал, медленно, как зачарованные, приблизились и начали двигаться в противоположном вращению фонтана направлении. Их движение становились всё быстрее, и в какой-то момент, Арье заметил, что они парят в воздухе. Он слышал странные звуки, вроде криков чаек – то были рыдания и ликующие вопли чахоточных.
На рассвете Арье проснулся, сидя на лавке, с кружащейся головой и горьким вкусом во рту. Проезжавший мимо на велосипеде солдат кинул ему громко звякнувшую монету.
— Что такое? – в изумлении спросил Арье, и вдруг заметил, что вшивая голова Жени покоится у него на коленях, а блондин тяжело привалился к его плечу. Рядом со своим ботинком он обнаружил следы мокроты с кровью. Он резко вскочил, повалив одно на другое два инертных тела, не пробудившихся от этого и никак не отреагировавших, отряхнулся и быстрыми шагами стал удаляться от этого места, шепотом подгоняя собственные ноги: «Домой!»
Домом его была съемная однокомнатная квартира, к которой он не испытывал ни малейших сантиментов. Это сразу бросалось в глаза: диван, стоявший напротив старенького телевизора, накрыт простыней, холодильник почти пуст, с голых стен облезает побелка. Арендная плата была невысокой, но и с ней ему приходилось туго. Стоило бы подыскать дополнительную работу, думал он, может, в охране.
Принимая душ, он вспомнил свой ночной пьяный бред, и не только не усмехнулся про себя, но даже сильно струхнул. Только старинных русских болезней ему и не хватало!



2.
Арье проснулся к полудню, выпил полбутылки воды и, взглянув в зеркало, смутился: на него смотрел опытный медработник, провалившийся, как мальчишка на экзамене. Он протер глаза, виновато хмыкнул и решил немедленно отправиться исправлять свою ошибку. Для этой цели он вооружился остатками хлеба, найденными в поддоне холодильника засохшими кусочками колбасы и тремя не слишком свежими яблоками. Арье решил, что, если он найдет их на месте, то сможет сразу же (они ведь уже немного подружились, не так ли?) отвести их в поликлинику и начать лечение: по таблеточке в день в течение полугода, пять минут в день – и конец кровохарканью. Это же двадцать первый век!
Но с чего все эти русские воспоминания, захлестнувшие его, сбившие с толку и помешавшие сосредоточиться на главной цели?
Бомжи, действительно, были там же, но вместе с ними находился еще один молодой человек в форме медбрата, склонившийся над третьим бездомным. Женя с желтобородым стояли в некотором отдалении с выражением беспомощности, граничившей с равнодушием. Арье понял, что человек, которого он считал спящим, вероятно, уже вчера вечером был мертв. А что до полета вокруг фонтана – так это чистой воды пьяный бред. Прохожие поспешно подходили, готовые помочь ближнему в беде, но, поняв, что речь идет о бездомном, отходили, кивая с чувством вполне оправданного превосходства, мол, ясное дело, сразу видно – понавезли сюда всяких…
— Как его звать? – спросил медбрат, накрыв тело брезентом. Было заметно, что он новичок в обращении с трупами.
Не получив ответа, он порылся в карманах мертвеца, надеясь найти какое-нибудь удостоверение личности. Закатав рукава трупа, он обнажил исколотые, в кровоподтеках, руки. В правом кармане загаженных джинсов обнаружил резинку и несколько продолговатых пакетиков сахарного песку, из тех, которые так легко стащить со столика кафе.
— Давно он так вот? – медбрат пытался пробиться сквозь остекленевшие взгляды бездомных. – Кто это? Как его зовут? Что вы о нем знаете?
Арье перевел вопрос Жене и блондину.
— Откуда нам знать, — ответил Женя, — Лежал тут… Хороший парень. Кололся только.
— Они не знают, как его зовут? – вцепился молодой медбрат в Арье. – Проблема с этими бомжами! Если нет документов, начинается бардак с похоронным братством – надо знать, еврей он или нет.
— Какая теперь разница? – спросил Арье.
— Для захоронения. Надо проверить отпечатки пальцев в полиции и у социальных работников, а если нет, то нужно искать родственников.
— А труп пусть тем временем ждет?
— Ну а вы что хотите, просто так похоронить его как еврея?
— Да он еврей, — неожиданно сказал Арье.
— Откуда вы знаете?
— Я его знал.
— Как его имя?
— Илья Эренбург, — не задумываясь, ответил Арье.
— Ладно. Я этим вообще не занимаюсь, — пошел на попятный молодой человек.
— Я врач. Он был моим пациентом.
— Всё это вы объясните в полиции и в морге.
И Арье, вместе с Женей и Володей (так звали желтобородого), оказался втянутым в мучительную бюрократическую процедуру. При виде исколотых рук мертвого никто не стал проверять возможность убийства. Специалист указал на одну нетронутую вену, оставленную покойным, по обычаю наркоманов, «на черный день». Утверждение Арье, что умерший – еврей, было безапелляционно отвергнуто, и он перестал упорствовать. Хриплое бормотание спутников вернуло Арье во двор его детства в Одессе, и в его сознании возник онанирующий в темноте бандит, пьяный дворник, хромая девчушка с косичками, кукольный театр с тряпичными куклами и храпящий на лавке ветеран с медалью. Говорят, что одессит смеется даже в грустях, но вот Арье, выходя из патологоанатомического центра в Абу-Кабире и отправляясь на кладбище Га-Яркон, не смеется и не грустит. В заключение всей этой процедуры трое наблюдали, как человек без имени и без прошлого соскользнул в сырую яму на участке для тех, чья личность не установлена.
Арье настоял и прочел кадиш над усопшим, не называя имени, по карточке, полученной безвозмездно от служки, не углублявшегося в выяснение личности покойного, в обмен на двадцать шекелей подаяния за упокой души.
Еврейские и арамейские слова пробудили в Жене и Володе сентиментальность.
— Это он за тебя молится! – сказал Володя, ударив себя в грудь.
— Такой молоденький…Сосунок еще, блядь! – подхватил Женя.
У них потекло из носа и покраснели глаза, хотя лить настоящие слезы им было не под силу.
— Ну ладно, засыпим могилку и покончим с этим, — сказал Арье социальный работник Слава, из алии девяностых, с красными глазами и растрепанной шевелюрой. – Даже им в их состоянии тяжело переносить, что хоронят вот так, без гробов.
Они взяли лопаты и начали бросать песок в открытую могилу.
— Может, у него там мама, которая даже не знает, что он помер, — сказал Володя, обхватив сам себя руками.
— Нет у него никого. Подох, как собака, — заявил Женя, запустив пятерню в спутанные кудри.
Завершив свой труд, они присели подкрепиться черствым хлебом, колбасой и не очень свежими яблоками.
— Я больше всего люблю антоновку, — неожиданно сказал Женя.
— Да, антоновка вкусная, — согласился Арье и без особого трепета, лишь в память о прошедших годах слегка скривив губы, вспомнил похороны собственного отца.
Это воспоминание вызвали фотографии покойных на отдаленных надгробиях с соседнего участка. Совсем как «там». Особенно памятен ему был ужасный нервный стук, оказавшийся звуком падения перезрелых яблок, которые роняла на могильные плиты усталая яблоня. «Я уже столько лет не мальчик», подумал про себя Арье.
Слава прибавил к импровизированной поминальной трапезе бутылку коньяка «777». Следуя его примеру, Арье тоже пролил из своего стаканчика несколько капель коньяку на свежую могилку, как велит русский обычай, повелевающий делиться с мертвым, и прикоснулся губами к стаканчику, но пить не стал.
— Когда-то в Израиле была водка «Казачок», — сказал Володя, — и стоила она три с полтиной…
— Точно. Мы ее смешивали с малиновым сиропом, чтобы было шестьдесят градусов.
— Точно.
И эти двое погрузились в светлые воспоминания.
— Потрясающе, — сказал Слава, обращаясь к Арье, — они могут не помнить то, что произошло сегодня утром, и вдруг такие подробности…
— Да.
— На самом деле, я умираю от усталости. Завтра мне с утра предстоит еще один наркоман, которого я должен доставить к врачу.
— А-а, да… А вам не тяжело? Вы еще такой молодой.
— Нормалёк, хафиф.
Арье попытался выдавить из себя улыбку. Этот парень с легкостью принимал шизофрению, включенную в пайку иммиграции и, похоже, жил в двух параллельных мирах. «Мне так не удается», подумал Арье.
— Дадим им еще несколько минут, — сказал Слава, — и отвезем на «Подлодку».
— Простите?
— Да это приют для бездомных в Яффе. Пусть поедят чего-нибудь горяченького и поспят на постелях. Между нами говоря, мне кажется, что они туберкулезники.
«Вот умник-то», подумал Арье, переминаясь с ноги на ногу. Он хотел быть первым, кто это сообщит. Это же его пациенты! Но он только кивнул. По дороге домой он всё же воспользовался тем, что эти двое были обессилены, и попытался убедить их явиться на лечение.
— Это маленькая клиника, там только я и еще двое. Три милые сестры, — почему-то добавил он.
— Полгода? – прошептал Володя.
— Если не начнете лечиться, то вас через полгода, может и в живых уже не будет.
— Большая потеря!
— Я зайду за вами в «Подлодку» около девяти утра.
— Всех выставляют в семь, — вмешался в разговор Слава.
— В семь? Это не по-людски. Ладно, буду в семь.
В полседьмого он пробудился, истерзанный русскими кошмарами. И не то чтобы ему снились скрежещущие трамваи, багровые генералы, мокрое белье на батареях парового отопления, картины, изображающие дуэль Пушкина или чересчур туго завязанный пионерский галстук. Но все они были связаны каким-то особенным абрисом, иным светом и другими звуками.
Попав в «Подлодку», он обнаружил там сборище опухших существ с остановившимися взглядами, которые, смахивая на вонючих дефективных младенцев, лежали на простых кроватях и наполняли воздух вздохами, кашлем и прочими звуками несвежих тел. Жени и Володи там, однако, не было.
— Поглядите, может, вы их еще найдете.
— Да нет, я своих знаю.



3.
Не помню, отмечал ли я уже тот факт, что Арье не носил бороды. Вместе с тем, у него была душа бородача, то есть, он страдал, бреясь, и хотел бы спрятать свое лицо. Может быть, это его прежняя жена, Яэль, вбила ему в голову, что у всех русских должна быть борода. Так или иначе, за последние два дня его щеки обросли колючей щетиной. Нужно отправиться в клинику, признаться, что потерпел фиаско, напомнить, что он изначально был непригоден к поставленной задаче. Остановившись у длинной кладбищенской стены на улице Трумпельдора, он увидел рентгенолога Шулу. Чтобы улизнуть от нее, Арье пришлось зайти на кладбище. Интересно, это у нее профессиональное, словно она видит людей сквозь одежду, просвечивает почки и сердце? И еще подумал Арье, обернувшись: нехорошо так часто ходить на кладбища.
— Арье здесь? – спросила Шула в клинике. – Он удрал от меня на кладбище. Думал, что я не заметила. Что-то с ним происходит, ему бы следовало отдохнуть. Почему он уже два дня не приходит?
— Может быть, к жене возвращается? – предположил изможденный санитар.
— Как бы не так! – отрезала всезнайка Шула. – Смешанные пары никогда не выдерживают испытания. Ну, как бы это вам объяснить: они сны видят на разных языках. Вот девочку жалко. Я ее однажды видела с матерью – в кого у нее вдруг такой рост, уж точно не в него! Он ее, может, два года как не видал. Можно подумать, что Натания – это край света. Вот вам еще одна гримаса развода – девочка, родившаяся здесь, тянется вместе с матерью к ее родителям, и иногда, что поделать, это оказывается в Натании. Да и куда он вернется? Человек всё рушит там, приезжает сюда, строит, рушит… Это, по-вашему, жизнь?!
Арье вернулся в свою квартиру, слонялся по комнате, словно тень, и только под покровом сумерек снова вышел на улицу. Он снял сандалии и заковылял по теплому песку к воде. Закатное солнце заливало всё оранжевым светом, окрашивая в тона гнилого апельсина, а где-то уже повисла луна. Семьи возвращались с моря, дети едва волокли свои тапки, усталые родители с обгоревшими спинами тащили тяжелые, сырые, полные песка полотенца. Одинокая яхта темнела на горизонте.
Только тут он ясно всё вспомнил: вовсе не лягушка прыгнула ему на лицо. Он лежал на каменистом черноморском пляже, и неожиданно густая тень, словно живая тварь, упала на его закрытые глаза. Это была рука отца, машущая перед его лицом, видимо, чтобы определить, не заснул ли он. Арье дёрнулся, а отец рассмеялся:
— Чего ты так перепугался, будто тебе лягушка на физиономию вскочила?
Он бродил, уставившись в песок, находя замки, рвы, обертки от мороженого, арбузные корки (Яэль не любила тель-авивский пляж, она предпочитала Турцию. Ну и что путного вышло из этого проклятого «курортного пакета»? Курам на смех!), птичьи и собачьи следы, мячик для пинг-понга, водоросли, ракушки, но, обнаружив рваное пальто, остановился. Быстро оглядевшись, он заметил того, кого искал, среди волн, доходивших ему до пояса.
«Возможно, я его себе воображаю», подумал Арье, «да нет, это точно он». Когда тот не ответил на его крики, он поспешно скинул голубую рубашку и ношеные брюки, сложил их и пристроил возле рваного пальто, скрывавшего под собой еще несколько тряпок.
— Привет! Ты меня не узнаешь?
Женя молчал, напоминая замшелую корягу. Его гноящиеся нарывы намокли, тяжелые капли стекали с кудрей. На горизонте сумрак быстро выжал апельсин уходящего дня в море, и оно озарилось огнями города, затмившими свечение болезненно бледной луны.
— Доктор, — кивнул Женя.
— Соль полезна для ран, — объяснил Арье и ополоснул лицо водой.
— Море теплое, как суп, — разулыбался Женя, обнажив воспаленные десны.
— Ага. Я сам из Одессы, так что я привык к морю.
— А-а…
— А ты откуда.
— С Омска.
— Омск… Там-то моря нет, а? Сибирь… холодно.
— Да. А ты знаешь, — неожиданно сказал на диво трезвый Женя, — я, когда сходил с самолета, будто носом его чуял. Там был этот… как его называют… такой служащий, который выдал мне деньги. Он меня спросил, есть ли у меня к кому ехать, а я возьми и скажи, что есть. Боялся, что меня отправят обратно. Таксист по-русски говорил. Я его попросил, чтобы он отвез меня к морю. Он меня сюда и доставил. Вот и всё.
— Чем же ты занимался?
— Сперва расставлял шезлонги на пляже. Потом… ну и всё потом.
— И всё?
— И всё.
«Гляди ж ты», подумал про себя Арье, словно обращаясь к младшему собеседнику, «вот скажут: сломленный, конченый человек, а ты пойди к нему, попытайся с ним заговорить, без всякого чувства превосходства, и услышишь от него такое полное, цельное, бесповоротное“и всё”… У тебя-то самого никогда не было такого “и всё”».
— А там что делал? – продолжал Арье, слегка смущенным от доверительности тоном.
— Где?
— В Омске.
— А-а, там… Носильщиком был на вокзале. Мама меня сюда послала, потому что ей рассказали, будто от жары бросают пить. Надеялась, что я здесь жену найду.
— Мама? А тебе сколько лет?
— Тридцать с чем-то, кажись.
Арье разинул рот. Он был уверен, что Женя почти его ровесник. С тех пор, как Арье стал подрастать, отец начал прививать ему сионистскую мечту, подпольную мечту антисоветчика, и уже в двадцать три года Арье приехал в Израиль, чтобы осуществить эту мечту, а отец остался там, умер.
— Чё случилось? – спросил Женя, когда Арье подпрыгнул, подняв кучу брызг.
— Да ничего. Показалось, что меня что-то задело за ногу, я подумал – медуза.
— Не-е, медузы начнутся этак через месяц.
«Ага!» победно бросил Арье своему внутреннему собеседнику, «Уважение к природе, знание окружающей среды, способность к выживанию – вот каковы они, мои соотечественники!»
— Какая большая гостиница, — заметил Женя.
— Верно! – ответил Арье с преувеличенным энтузиазмом.
А к чему, к чему вся это гигантомания? Безвкусица, тщеславие, рум сервис… Сколько лет старался он играть в эти местные игры? Арбуз с брынзой в лобби по несусветной цене… А в тот раз, когда он ошибся этажом и попал в прачечную – пар, униформа работников, русские и еврейские ругательства… А что еще остается как не ругаться, если целый день такая парилка, что дышать невозможно? «Я не успеваю достирать полотенца!» пожаловался молодой работник. «Ну, так и сунь их, как есть в сушилку!» посоветовали ему. А этот телевизор, перед которым они с Яэлью сидели и молчали. А потом, что ни вечер: «Ну, Арик, я разваливаюсь. Приготовь девочке портфель на завтра!» И он засыпал на диване.
Арик?! Арик…
Только приехав в Израиль, он понял, что его всю жизнь именовали внутренним органом и, хотя он мечтал получить медицинское образование, ему показалось, что это уже слишком. Служащая министерства абсорбции объяснила ему, что лев на иврите – сердце, а лев называется арье.
Женя захрипел.
— Что с тобой? – спросил Арье.
— Нужно вылезать.
— Да, да…
Но, когда они вышли на берег, Арье обнаружил, что его одежду утащили. Пока Женя, рухнув на колени, харкал кровью, он орал и ругался.
— Ага! – Арье дико расхохотался, порывшись пальцами в песке и найдя ключ от своей квартиры, вероятно, выпавший из кармана. – А это-то не взяли! Идиоты! Радуйтесь моему старому шмотью и пустому кошельку!
Потом, успокоившись, обратился к Жене:
— Кровь. Тебе обязательно надо к врачу.
— Мне и тебя достаточно, — ответил Женя.
— У меня здесь даже аптечки первой помощи нет, я…
— Не мечись, — сказал Женя. – Слышь, хуже нет для человека, чем метаться. Без лишних движений, без фанатизма. Ступай домой.
— Но…
— У тебя есть дом, так? Так. Ну, так и иди домой. А я в порядке. Нечего тебе тут со мной делать.
«Что за человек», думал Арье, когда удалялся от него в накинутом на плечи полотенце, забытом каким-то гостиничным постояльцем, «как верно всё, что он говорит! Домой, домой! Но теперь-то всё по-другому».



*
Немногочисленные прохожие видели перед собой уже не молодого человека с брюшком, в трусах, с жидкими волосами, странным образом прилипшими к увенчанному редкими морщинами лбу, со стыдливо бегающими глазами. Но никто на него не напустился и не сообщил о нем куда следует. В этом городе человек может гулять в трусах сколько ему угодно, если он не забыл накинуть на плечи полотенце в знак того, что он возвращается с моря. Можно было запросто предположить, что Арье возвращался после вечернего купания, возможно даже, после занятий йогой на закате – дело обычное.
Он, однако, остановился на некотором расстоянии от своего дома. Навстречу шла его дочь, Дана. Да она ли это? Похоже, она сильно вытянулась, и что это за сползающие брюки? «Нам с вами, сударыня, есть, о чем поговорить!» подумал он, не двигаясь с места. Два года как они не видались. Вот так вот — небритый, в трусах, с чужим полотенцем? Арье пристроился за углом в надежде, что она пройдет мимо. Время тянулось медленно. Когда он выглянул снова, она исчезла. «С какой стати все эти бредовые видения?» возмутился он собственным разгоряченным сознанием. Но, когда он подошел к дому, в его квартире зажегся свет, раскрылось окно, и он услышал как Дана позвала:
— Папа! Пап?
Она высунулась из окна.
«Эй, ты только не вывались у меня! Скорее спрятаться за этим деревом! Фу, дурацкая пальма… Никакого прока от тебя нет», думал он, изо всех сил корячась и вжимаясь в ее стволом, «ни тени, ни цветов, ни укрытия». Но всё-таки это помогло – Дана его не разглядела и через некоторое время отошла от окна.
«Небось, поссорилась с матерью. Но почему именно сегодня, черт возьми?! Наверняка скоро уйдет. Хоть бы поела чего-нибудь. Да нет, в холодильнике-то шаром покати».
Арье присел на скамейку на близлежащей автобусной остановке. Так он, по крайней мере, не будет привлекать к себе внимания. Он даже немного поизучал карту автобусного маршрута. «Какого черта здесь не обозначено, где я нахожусь? Невозможно сориентироваться!»
Женщина, сверкнув сережками, остановилась рядом с ним. Он улыбнулся ей, и она, казалось, слегка отшатнулась. Руки его дрожали. Похоже, она не привыкла ждать на остановках общественного транспорта. «Да и с чего ей быть к этому привычной», подумал Арье, «такой даме. Ее бы следовало на руках носить». Она вынула из кожаной сумочки пачку тонких сигарет и стала вертеть ее в руке, сомневаясь, стоит ли закуривать. Наверное Арье слишком загляделся на ее пальцы, потому что она опасливо прижала сумочку к груди. Конечно, он был бы рад сигарете. Она нетерпеливо выдохнула и прикурила сигарету от роскошной зажигалки, но в тот же миг подъехал автобус.
«Ой, намеки, намеки», подумал Арье, уставившись на только что брошенную на тротуар горящую сигарету с явственным колечком губной помады на фильтре. «Как бы не так! Не стану я тебя поднимать. Да, всё это слишком очевидно: банальное до отвращения стечение обстоятельств. Сейчас мне следует подумать: вот приличная, гигиеничная женщина, почему бы мне не представить себе, что я попросил у нее сигарету, и она только прикурила ее для меня. Совершенно безупречная сигарета. Более того – сигарета, освященная устами прекрасной дамы… Дьявол! Вот что это такое! Искушает меня, ясное дело … но нет, врач не может верить в дьявола. Разве что в корявую лапу случая…»
Он был горд своим блестящим анализом ситуации, свидетельствовавшим о том, что он человек трезвомыслящий, получивший естественнонаучное образование. Он откинулся назад и предался мечтам о странных вершинах, которые в жизни и не мечтал покорить: о симпозиумах, о лекциях с синхронным переводом в зарубежных университетах, о показательных операциях для студентов, которые он проводит с вызывающей восхищение ловкостью.
«Нам нечего стыдиться», сказал он сам себе по-русски, открывая глаза после короткой дремы.
Он поднялся в свою квартиру, насвистывая на лестнице, чтобы изобразить подлинную уверенность в себе, и перед тем как повернуть ключ в замке, пригладил пальцами волосы. Но ему сразу же стало ясно, что Даны в квартире нет. Он понимал, что вовсе не выдумал ее, потому что телевизор оставался включенным на музыкальном канале. Арье решил во что бы то ни стало пойти за ней следом. Он обязан ей всё объяснить. До самой Натании доберется. Но нельзя выглядеть чересчур возбужденным. Он оделся и решил отправиться на автовокзал пешком, потихоньку приводя в порядок свои мысли.
Он подсчитал, что по пути слышал девять языков: английский, русский, французский, немецкий, амхарский, грузинский, арабский, тайский и идиш –явление вполне обычное. Им овладело вавилонское головокружение – ему следовало найти правильные слова на иврите, но он не мог. Это он-то, заведомо отказавшийся от попыток обучить собственную дочь русскому языку!
«Ну ладно, начну формулировать по-русски, а потом переведу. Однако незачем начинать с извинений, просьба о прощении с моей стороны сама собой разумеется, это основа всех наших отношений. Понимаешь, дочка, всё у нас как-то страшно исковеркано. То, что мы с твоей мамой вот так… Ты всегда была ее дочерью. Понимаешь, за последние дни я пережил кое-что такое… Есть на свете величие души и то, что называется независимостью, свободой, в самом глубоком смысле слова… Нет, так не пойдет. Слушай, я не собирался нагружать тебя всем этим. О таких вещах лучше говорить попросту. Ты думаешь, твой папа – маленький человек. Это, может быть, так и есть, в какой-то степени, ну так что же из того? Ну, маленький, ну и что, что маленький, ко всем чертям? Что значит: маленький? Для чего маленький? Чтобы стать врачом? Нет, тут, будь добра, позволь мне с тобой не согласиться – уколы делать способна даже хорошо обученная обезьяна. Маленький, чтобы прожить эту жизнь? Ох, Дана, тут ты влезаешь в такую область, которая, прости меня, несколько превышает аналитические способности девочки, в семнадцатилетнем возрасте нарядившейся феей и рыдавшей, что у нее кончился розовый спрей для волос… Знаешь что — я, с твоего позволения, остановлюсь на метафоре маскарада. Моя жизнь напоминает один сплошной затянувшийся пурим. Минуточку, прости, я только сяду тут на…»
— Тут ждать больше нечего. Последний автобус уже ушел.
— Когда?
— Минут двадцать назад.
— Как? Что же мне делать?!
Он, отдуваясь, сел на пол.
— Что за трагедия? Поезжайте на маршрутном такси. Это внизу.
Что за трагедия… Остряк нашелся!
«Вот видишь, Даночка, через что я должен пройти, чтобы добраться до тебя! И это не физическое расстояние, если мне позволительно выражаться лирически. Минуточку, как же выбраться-то из этого лабиринта?»
Арье плутал по пустым коридорам автовокзала, освещенным неоновыми лампами, минуя закрытые темные магазины. Вот русский книжный магазин – ну да, полное собрание сочинений Гоголя в серых переплетах, в точности как было у нас дома. Неужели папа когда-нибудь читал Гоголя? Серый бетонный пол был скользким, потому что его совсем недавно помыли, стерев все следы прибывающих и отъезжающих из этого городского порта, и вот Арье явился, чтобы нарисовать тут новые следы. Он уткнулся в дверь и несколько раз дернул ее, хотя сразу было видно, что она заперта, и нужно искать другой выход. Скитания продолжались. Арье задержался перед витриной секс-шопа, засмотревшись на куклу противоестественных пропорций в халате медсестры. Потом очнулся и продолжил свой путь, но ему казалось, что в этом коридоре он уже побывал. Поэтому он вернулся и решил попробовать еще один поворот.
— Вы что тут ищете? – до смерти напугал его эфиопский охранник.
— Брат-иммигрант, как отсюда выбраться? — с пафосом спросил Арье.
Охранник указал на находившуюся в двух шагах большую вывеску: «ВЫХОД», и Арье вырвался на темную улицу, казавшуюся изъятой из паззла совсем другого города и грубо прилепленной сюда.
«Да, да, видишь, Дана, как много жизненных форм существует на свете. Смотри, вон тот, ничуть не стыдясь, заснул в собственной блевотине. А эта – разве не достаточно порядочных бюро по сопровождению? На что это похоже! Так вот оно на улице… дрожь пробирает. Но я вот иду и совсем не боюсь, ты, может быть, побаивалась бы, а я нет. Если я не плачу, то только потому, что еще в младенчестве отучился плакать. Меня силой отучали. Не то, что тебя – мы с мамой давали тебе реветь сколько пожелаешь. Поплачь, говорил я тебе, что тут поделаешь, таков этот мир, поплачь и за папу. А что касается маскарада, то знай, что я тридцать лет был ряженым. Ты помнишь, я тебе как-то рассказывал, что меня прежде звали Лев? Что, не рассказывал? Да, наверное, не рассказывал. Вот видишь, это тоже маскарад. А ведь… Ой, черт возьми! Погоди! Минутку! Я… Просто у меня на пляже украли кошелек, а я так спешил, что совсем забыл…»
Арье обратился к старику в кепке, который стоял, ожидая пока наберется полная маршрутка:
— Простите, сударь, мне нужно добраться до Натании, к моей дочери… у меня на пляже украли кошелек. Не могли бы вы… Дайте мне адрес или телефон, и я вышлю вам деньги. Я врач, я…
— Ладно, выпей разок за мое здоровье, — сказал старик, протянув ему горсть медяков.
— Да нет, вы не понимаете, — усмехнулся Арье и тут же помрачнел.
Он отошел от старика, не отводя от него взгляда. Что за странный тип, подумал Арье. Немного побродив между маршрутками и изучив лица тех, кто ждал, когда им удастся наконец покинуть Тель-Авив и вернуться в свои далекие дома, Арье понял, что в Натанию он не поедет и что разговор с Даной окончен, поскольку всё, собственно, уже сказано.



*
К полудню Арье зашел в клинику Лиги Профилактики Легочных Болезней. При входе его встретил седеющий мужчина.
— Здравствуйте, — сказал Арье. – а мы с вами не знакомы.
— Очень приятно, Моше, — мужчина протянул ему худую руку.
— Ну ладно, пожмем друг другу руки, почему бы и нет. Где доктор? Шула здесь?
— Они уехали на конференцию. Я тут один.
— А? А я с вами не знаком! – рассмеялся Арье. – С каких пор вы тут работаете?
— Вчера ровно месяц исполнился. Платят не много, но и работы тоже не много. В целом, место хорошее.
— Месяц? Я что-то не понимаю.
На Арье напал приступ резкого кашля.
— Садитесь, садитесь! Жарко на улице-то. Попейте немножко водички.
— Водички? Нет, спасибо, — ответил Арье и быстро проглотил содержимое одноразового стакана. – Я боялся идти. Это точно.
— Ясное дело, всегда есть опасение, — поддакнул Моше.
Арье продолжал, не обращая внимания на его слова:
— Здешний начальник, доктор, он, знаете, человек немного… как бы это выразиться, не очень легкий человек и… Ужасный человек, сказать по правде. Да и эта Шула…
— Да, она – ангел, — сказал Моше.
— Что это вы отворачиваетесь? – спросил Арье после непродолжительного молчания. – От меня что, воняет? Вы это хотите сказать?
— Тут на втором этаже есть душ. Вы можете помыться. Я вам могу даже выдать ножницы для ногтей и для волос, хотя это и не вполне входит в мои обязанности координатора
— Что ты мне голову морочишь, бахурчик? Рассказываешь мне про душ на втором этаже! Я это помещение знаю, как свои пять пальцев, и если захочу подняться на второй эт… Постой, как ты сказал, в какой ты тут должности?
— Координатор. Если вам нужна проверка, то это к Шуле. Кстати, всё за счет клиники. А потом, если вам, не дай бог, потребуется ежедневный прием лекарств, то милости просим ко мне. Погодите, что такое?! Можете еще немного посидеть. Эй, куда вас тянет? Разве не приятнее тут, с кондиционером? Что я ему такое сказал? Сумасшедший…



4.
Арье каждое утро заходит в «Шкловку» — столовую для неимущих, в которой за шекель можно получить горячий завтрак.
— Доброе утро, доктор! – приветствует его повариха.
— Доброе утро, Циона! Мне как обычно…
— Может, присядете и сами покушать?
— Нет, нет, я спешу. Если я им не принесу, то они вообще ничего не поедят.
— Точно риса не добавлять?
— Нет, нет, только рыбу и, если можно, вот этого хлеба.
— Да ведь он же сухой совсем!
— Они любят сухой.
Оттуда Арье отправился на море. Он шагал босиком по длинному волнорезу, с которого обычно удят любители-рыболовы. Сине-зеленые волны безмятежно разбивались о камни. Косые лучи солнца мягко, жалостливо освещали город.
— Ну, друзья, пришел доктор! Никто не останется голодным.
Он застал их на обычном месте, роющихся в куче мусора, и не было сомнения, что они обрадовались его приходу.
— К-ак? Ка-ак? – закричал один из них при виде черствого хлеба.
— Как это как? Вот так! И нечего тут спорить. Это вам полезно, можете мне поверить. День-то какой прекрасный, а? Январь, а словно лето в разгаре. Там у нас уже наверняка снег. Полегче, полегче, Сёма, я понимаю, что ты голодный, но ты же подавишься!
Они ели с аппетитом, и, в конце концов, Арье тоже разохотился и откусил кусочек рыбки. Он расстегнул рубашку, почесал грудь и набрал полные легкие воздуха. Но этот самый воздух решил вырваться наружу кашлем и отхаркиванием.
— Не бойсь, Женя, это не то, что ты думаешь! От чахотки я не умру — у меня иммунитет. Где Володя, почему он не пришел? Эй! – вдруг закричал он, — Сёма, не отбирайте у него! Нет! Нет! Это не твое! Ему тоже причитается!
Он выпрямился и замахал руками.
— Эй, эй, вернитесь! Я не нарочно! Я не хотел кричать! Простите! Я просто стараюсь, чтобы тут был хоть какой-то порядок и…
Но перепуганные чайки, все как одна, взмыли в воздух и улетели.



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: НЕКОД ЗИНГЕР

Реклама