:

Дмитрий Дейч: РАЗГОВОРЫ С Е.

In ДВОЕТОЧИЕ: 14 on 03.08.2010 at 00:06

Я познакомился с ним в апреле 2004 года — в тель-авивском книжном магазине «Дон Кихот». Это было подобно удару молнии — мы столкнулись лбами, одновременно наклонившись, чтобы дотянуться до книжки, стоявшей на нижней полке. С этих самых пор, когда в полемическом задоре я называю его «твердолобым», Е. не возражает и даже немного смущается, припоминая последствия первого рокового столкновения: я рассадил себе лоб, ему — хоть бы хны.

Не успев оправиться от травматического шока, мы принялись спорить по поводу вагантов, после — о провансальских трубадурах, и уже оттуда спор перекинулся на соседнюю полку, где стояли книги потоньше, в мягких обложках: Абдуллаев, Айги, Айзенберг, Байтов, Балл, Бараш, Бородин, Воденников, и далее — по списку… «Что вы думаете о Е.?» — спросил меня безымянный собеседник, и я сходу признался в любви к его стихам, не подозревая о том, что автор — передо мной. «А вы что о нём думаете?» — в ответ Е. сдержанно похвалил себя-позднего, и довольно решительно обматерил себя-раннего. В конце-концов не выдержал и признался, что — он самый и есть.

«Надо же, — изумился я, — не знал, что вы живёте в Израиле».

«А я не живу в Израиле» — ответил он. — «Я — по роду своих занятий — человек без прописки, то там, то тут. Но буквально на днях устроил себе израильское гражданство, и, возможно, когда-нибудь поселюсь в стране евреев надолго».

Так и вышло: он купил квартиру в центре Тель-Авива, и со временем мы стали встречаться и беседовать — несмотря на то, что во мнениях сходимся редко. Нечто вроде притяжения полярных событий: нас объединяет не отношение к тому или иному явлению, а самый принцип отношения, нечто такое, что можно было бы назвать несказуемой причиной мышления, глубинным основанием всякого разговора. Мы так привыкли спорить, что иногда намеренно или полунамеренно принимаем противоположные стороны: если он играет белыми, мне достаются чёрные, и — наоборот.

Было время, когда мы могли говорить ночи напролёт, а наутро всё начиналось сызнова. Теперь эти разговоры, как правило, напоминают по стилю короткие телеграммы. Е. заходит всё реже, всё реже он возвращается в Израиль из своих странствий, всё чаще звонит по телефону или шлёт e-mail.

В какой-то момент я стал записывать в своём дневнике обрывки этих диалогов, мимолётные впечатления по поводу сказанного. Вот эти записи:

2006-12-07
Ближе к вечеру вошёл поэт Е. и сразу, с порога, сообщил, что благоговеет перед читателем.

— Читатель мой — умник каких мало, — сказал Е., — невероятного ума человек! Не говоря о художественной интуиции. Вкупе с умом она вызывает во мне трепет. Человечество эволюционирует, и мы наблюдаем предзнаменование грядущего качественного скачка.

Я было усомнился, но когда Е. растолковал, поверил, и даже выпил с ним рому.

— Читатель, — сообщил Е., — прочитывает мои стихи, внимательно, слово за словом: сперва одно стихотворение, затем — другое. Или, возможно, окончив первое, он замирает, потрясённый, и уже после берётся за следующее. И так — стихотворение за стихотворением, пока не прочтёт всю книжку. Так ведь всё и происходит, верно?

Я подтвердил, что — да, верно.

— А теперь скажи, — попросил Е, — только честно, ты сумел бы прочесть мою книжку, всю — от начала до конца? Методично, слово за словом?.. Только не врать!

— Ну… — начал я, но поэт меня прервал: не ври! Ты не прочёл бы её. Не ври.

— Ладно, — легко согласился я.

— И я не прочёл бы, — сознался поэт и надолго умолк, раздавленный этой мыслью.

Он был прав. Я кивнул и осторожно присел на краешек стула. Поэт Е. достал из кармана бутылку рома и поставил её на стол с тем видом, какой был, наверное, у астронавта, вонзившего в лунный грунт древко тевтонского флага.

2006-09-16
Спорили об оригинальности.

Я утверждал, что желать оригинальности — нелепо.

Поэт Е. — что боится банальности. Что всё, им написаное — бегство от банальности.

Я возражал в том духе, что банальность — выдумка. Никакой банальности нет и быть не может. В качестве примера приводилось бессмертное:

Я искала, я ждала,
Я любить тебя хотела,
Не сумела, не смогла,
Заболела, умерла.

Поэт Е. читал своё.

В каждой строке я находил нечто такое, что может быть расценено любым мало-мальски опытным филологом как «банальное», «вторичное», etc.

Поэт Е. обижался, но делал вид, что — не обижается.

В утешение ему я проделывал тот же фокус с текстами Мишо. Затем — со своими писульками.

Затем, по очереди — в голос — читали Деррида и находили у него «банальное».

Затем читали Хайдеггера и умилялись.

Читали Чжуан-Цзы и смеялись.

Банальное нам больше не страшно.

Мы с Е. пережили смерть банального и навсегда зачеркнули это слово.

Отныне всем без исключения позволено быть банальными, а ежели кто спросит, кто дал на это разрешение, можно пенять на нас.

2008-12-21
Говорили о литературе.

Е. сказал, что литература — это фонтан. А я сказал, что литература — это камушки и стеклянные шарики.

Тогда Е. сказал, что литература — зверь языка. Я засмеялся и сказал, что литература — это прутик, который возомнил себя волшебной палочкой.

На это Е. очень рассердился и заявил, что литература — это постель вместо любви. Я попытался его успокоить, сказав, что литература — это просто снулая мышь, чудом сбежавшая из лаборатории.

Тогда Е. спросил идёт ли у нас дождь, потому что у него — да. Я ответил, что — увы, нет.

Услышав это, Е. загрустил и сказал, что литература — это крашеная гипсовая сова. Я согласился — при условии, что уши у совы — бронзовые.

Больше о литературе сказать было нечего, и мы благополучно сменили тему.

2007-01-27
Е. разводится. Звонок в час ночи:

Дейч, я понял, в чём тут дело. Мы не нужны женщинам. Женщины не нужны нам. Мы не нужны друг другу. Мы не нужны себе. Никто никому не нужен. Мир болен. Дейч, я не могу понять — как ты справляешься с этим? Как?

И в самом деле — как?

Да вот так вот.

2009-02-13
Говорили о политике. Вернее, о политиках (в политике никто из нас не понимает ни рожна, зато политики теперь — на каждом столбе). Пришли к выводу, что Ципи Ливни не похожа ни на цыпочку, ни на курочку; что до синоптико-романтического ливни, тут мнения разделились: Е. утверждает, что Ципи — зимний премьер-министр, что к лету политическая погода переменится, я же выдвинул гипотезу, что «ливни» означает пасмурное состояние сознания избирателей в день выборов. И в самом деле, даже закоренелый скептик не станет отрицать, что в день выборов дождь шёл с утра и до поздней ночи.

На это Е. ответил, что ещё несколько лет назад предсказывал наезды на граждан, как только к власти придёт Биби. И оказался прав. Я возразил в том духе, что к инаугурации Биби причастны люди, которые подсознательно хотят вернуться в детство, в мир Кена и Барби и шоколадных «Порше».

Ариэль Шарон остался без сладкого, поскольку Е. спешил на поезд, но могу добавить от себя, что фотография этого достойного государственного мужа с подписью «Ариэль» вызывает у меня самые противоречивые чувства.

2008-10-26
Говорили о детективах. Поэт Е. сообщил, что не представляет жизни без хорошего английского детектива, и удивился, когда я признался, что детектив последний раз брал в руки лет… n_адцать назад.

Вот и Барт любил детективы, — пожурил меня Е., — и Фуко…

…и Деррида, — продолжил я, не задумываясь.

Поэт Е. помолчал немного, подышал в трубку и сказал: ну уж нет… этот сукин сын наверняка любил дешёвые гангстерские боевики.

2009-01-27
Звонил Е.

Говорили о любви.

«Любовь — это дизайн процесса воспроизводства», — сказал он.

«Любовь — это конфетка на ночь, чтобы дети не плакали», — сказал он.

«Любовь? Давай будем честными: это просто попытка выглядеть нормальным», — сказал он.

«Любовь — это когда Ролан Барт пишет о дискурсе», — сказал он.

«Любовь — это молитва для бедных», — сказал он.

«Любовь? Да пошли вы в жопу со своей любовью!» — сказал он, и бросил трубку.

Несчастный.

Е. — уже который год — безнадёжно влюблён.

2009-03-07
Звонил Е. Сходу заявил, что у него приступ тишины. Мол, говорить не хочется, а хочется слушать.

Скажи что-нибудь, — попросил меня Е.

Я сказал, и он битых пол часа объяснял мне, почему сказанное не укладывается в рамки его представлений о морали, искусстве, религии и этике человеческих отношений.

Закончив, он помялся, подышал в трубку, и, наконец, выдавил: ну… скажи ещё что-нибудь…

2009-04-23

Заглядывал Е. Говорили о музыке и литературе. Бах ему кажется «чересчур дидактичным», Стерн — «слишком английским», поэзию Лёни Шваба он именует «японской», работы Мортона Фельдмана — «изящной белибердой». Меня Е. обозвал «старьевщиком» за то, что нашёл на столе раскрытый томик Рабле. «Живи теперь, — сказал Е., — Читай Минаева и Быкова. Слушай Земфиру и Аукцыон». А когда я признался, что Быков не лезет и Земфира какая-то дохленькая, сказал: «Ну не Земфиру. Слушай этого… как его… сам знаешь». «Кого?» — переспросил я. «Не важно! — заорал на меня Е. — Живёшь в 18-м веке. Ты что, Рип Ван Винкль?»

2006-12-20
В книжном магазине.

Е. листает Акунина.

Продавец (злорадно прищурившись):

— Одной дерридой сыт не будешь.

2009-05-04
Говорили о сексе.

Е. сообщил, что ему часто снится секс со знакомыми и друзьями. В частности — сегодня. И Е. рассказал мне свой сон — про то, как он всю ночь искал уединения с одной своей пикантной приятельницей, чтобы предаться любви, но все места, где они могли уединиться были, как назло, заняты.

То есть, тебе снился не секс, а невозможность секса, — подытожил я. Е. грустно согласился и добавил, что ему, в общем-то, частенько снится невозможность секса. А ещё чаще ему наяву предоставляется возможность по разным причинам не заниматься сексом, особенно в тех случаях, когда обстоятельства складываются как раз благоприятнейшим образом. Е. признался, что не любит заниматься любовью. Что он чаще всего боится заниматься любовью. Что секс ему кажется унизительным. И не только секс, но и вообще — тело. Оно пукает. Оно какает. Оно чёрт знает что делает — стоит ему на минутку отвернуться.

Я в сотый (или тысячный) раз предложил заняться тайцзи-цюань или даже чем-нибудь попроще, чтобы найти, наконец, общий язык со своим бренным непослушным другом. Я сказал: подобно гробокопателю ты влачишь на себе свой собственный труп — вместо того, чтобы наслаждаться соками жизни.

Он в сотый (или тысячный) раз отказался.

Е. всё понимает, но не готов тратить время на эту ерунду. Может быть, когда-нибудь. Когда он созреет. В следующий раз. Когда времени будет побольше. В жизни грядущей. Не сейчас. Однажды. Потом.

2009-05-14
Е. о том, почему русская проза не может быть короткой:

Русскоязычный читатель ищет в прозе утешения или спасения. А кого, скажите на милость, можно утешить одним абзацем или — прости госссподи — предложением?

2009-06-02
Говорили о дизайне.

Е. признался: его, мол, всегда смешил факт, что я зарабатываю на пропитание таким недостойным образом. «Помнится, как-то раз захожу к тебе на работу, — вспоминает Е. (было, действительно: года три назад, когда я работал в рекламном агентстве), — а у тебя на экране — фотомодели, цыпочки, курочки — одна краше другой. И ты сидишь с каким-то толстым жлобом (наш менеджер по продажам, Ави) и обсуждаешь их прелести так, будто тебе несчастных этих девушек на базаре продавать придётся, причём — в расчленённом виде: гузку — сюда, грудку — туда, в общем, страх господень!»

Пришлось сознаться, что работу в рекламном агентстве я до сих пор вспоминаю с содроганием, но вовсе не из жалости к фотомоделям, а потому что в рекламных агентствах тщательно моют мозг — и всё с каким-то химическим, едким мылом. Доходило до того, что я готов был на всё, чтобы меня уволили, и когда меня, наконец, уволили, я преисполнился такой благодарности к начальству, что почти простил им бесцельно прожитые месяцы.

Е. сказал, что дизайн — это самый эффективный метод превращения пустого в порожнее, и лучшее применение этот метод сегодня находит в рекламе и кино. Пришлось согласиться, но с одной оговоркой: дизайн, как и всякое острое оружие, можно использовать в мирных целях — на манер хлебного ножика: например, я всегда с удовольствием делал дизайн для музеев или обложки для книг.

На это Е. ответил, что дизайн — всегда дизайн, и если бы книги продавались совсем без обложек, он бы покупал их с большей радостью.

2009-06-28
По телефону перемывали кости общим друзьям-женатикам, и Е. между делом заявил, что любит свадьбы: мол, только в свадебном зале, в окружении пятидесяти (а то и сотни) незнакомых людей, из кожи вон лезущих, чтобы выглядеть непринуждённо в чужой компании, тщательно изображающих самое, что ни на есть, неподдельное веселье, он чувствует оправдание своей железобетонной мизантропии.

2006-12-21
Телефонное.

Поэт Е. (с обидой в голосе):

— Ты дружишь со мной потому, что я — УМНЫЙ.

Дурак.

2009-08-20
Я обнаружил, что в лексиконе Е. присутствуют два самоисчерпывающих определения: «вторичность» и «провинциальность», которые, будучи приложимы к любому явлению, окружают его, подобно дымной завесе или ядовитому (стыдному) облаку, никоим образом не способствуя прояснению смысла. Всякий раз когда я прошу пояснить почему то или иное стихотворение кажется ему «провинциальным» или «вторичным», Е. от комментариев уклоняется: мол, сказанного довольно, чтобы скомпроментированное явление тихой сапой отправилось в мусорную корзину. Однажды я не выдержал, и довольно ощутимо пнул его в щиколотку, когда Е. по неосторожности назвал одно из моих любимых стихотворений «вторичным». С тех пор Е., встречаясь со мной с глазу на глаз, не говорит больше «вторичный», а употребляет не менее загадочный термин «третичный».

2008-07-02
К антропологии русской поэзии (по следам сегодняшнего диалога с Е.):

поэт в россии больше любого другого поэта в россии

если построить их в ряд, один всегда окажется больше, другой — ещё больше, третий — больше первых двух, а четвёртый — больше третьего, по крайней мере, вдвое (если не всемеро)

величина русского поэта прямо пропорциональна разности величин двух других русских поэтов

крупный русский поэт должен скурвиться, спиться, съебаться и повеситься, иначе он — дутая величина

читатель русской поэзии поэтом может и не быть, но почему-то — бывает

русских поэтов можно не читать, но нельзя не любить

2009-09-29
В «йом-кипур» заходил Е. с пивом, садился, разливал по стаканам. Знает, что пива не пью, тем не менее, регулярно приходит с пивом, наливает и пьёт сам, лукаво называя меня «собутыльником».

Мол, собутыльники — те, кто сел вместе и поставил рядом.

Говорили о прозе и первичных половых признаках (ПиППП).

Е. утверждал, что «проза должна быть с яйцами» и в качестве таковой приводил в пример прозу Прилепина. Я возражал: мол, яйца есть (и увесистые), а прозы я не нашёл, с диогеновым фонарём искал — потому что многие хвалят, в том числе, такие, как Е. или д-р Сеньков (и, стало быть, в некотором роде – такие, как я).

На это Е. отвечал, что я ищу в прозе поэзию, что — подменяю понятия, а проза — та, которую не нужно читать с лупой, а нужно листать — размашисто, наискосок. И писать — так же точно, размашисто, не крючкотворствуя.

Я бил его Пиком, Набоковым и Левкиным, он уворачивался и кричал, что это — не проза. Проза должна быть столбовой — как дорога, — кричал Е.

Проза, — кричал он, уворачиваясь, пригибаясь, вертясь, — должна завораживать, околдовывать читателя и вести его — от рождения к смерти — через кровь и любовь.

А не пудрить мозг — подробно и заковыристо.

Тогда я читал ему вслух Соснору (я всегда читаю ему Соснору, он любит, когда я читаю Соснору), Е. присмирел и одумался.

Так реальность искусства побивает доводы демагогов и бредни брендолюбов.

2009-09-16
Величайшим математическим открытием Е. полагает изобретение нуля. Жаль только, — сокрушается он, — что математика не доросла до понимания того, что нулей в природе — больше, чем может показаться с первого взгляда. Математикам мнится, что существует лишь один нуль — единственный и абсолютный. Но «один нуль» — уже не «нуль», не тот «нуль», который настолько пуст, что не означает совершенно ничего, в том числе и самого себя. Чертовски жаль, что современная математика не различает оттенков отсутствия: увы, далеко не все способны понять и представить себе как далеко можно зайти, исследуя градации исчезновения.

Реклама