:

Татьяна Бонч-Осмоловская: ПЕРЕВОД В ОСОЗНАННОЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 16 on 15.08.2011 at 13:07

Книги, на мой взгляд, это линзы, телескопы и микроскопы, служащие проводниками в незнакомое или в осознание своего. Чтение текста как близкого мне лично, ощущение, что автор видит мой свет, сбрасывает мою кожу, порождает желание усвоить и присвоить этот текст, предъявить его моим читателям, и служит катализатором для создания новых произведений – переводов или собственных текстов. Если вглядеться в последние, понимаешь, что, иногда осознанно, иногда – нет, в их появлении на свет сыграли роль и те, чужие слова.
Говоря о переводе стихотворений, ощущаемых как высказывания моего alter ego, я остановлюсь на двух аспектах – двойственность текста в формальном, техническом смысле, и в смысле содержательном, или идейном. К первому отнесу все комбинаторные стихи – от средневековой «Молитвы и хвалы в честь святой Катерины, которые можно читать всеми возможными способами» Дистре до современных или почти современных авторов – Жоржа Перека, Раймона Кено, Иштвана Ороша. Восторг, который вызывали во мне эти тексты, объяснялся не только их красотой, видимой на чувственном и интеллектуальном уровне, но и открытием самой возможности совмещать, интерферировать творческие методы, а не противопоставлять их – по чётным я математик, по нечётным – поэт. Обогащается в результате, в идеале – и математика, и литература, но литература наверняка. Представляя здесь некоторые из этих текстов, я буду рада, если мне удастся раскрыть их красоту моим читателям – быть может, катализируя создание будущих произведений.
Эта красота была и в «Ста тысячах миллиардов стихотворений» Раймона Кено, после знакомства с которыми я и начала системно работать с комбинаторной литературой, и в его же «Упражнениях в стиле», дополненных в сборнике «Занимательная риторика Раймона Кено» (ЛИБРОКОМ, 2009) «Нашими упражнениями в стиле» – к девяноста девяти коротким историям Кено мы с коллегами добавили еще более сотни рассказов на тот же незамысловатый сюжет, но созданных современными, новыми, русскими комбинаторными литературными приёмами. Эта красота была и в «Сказке по вашему велению» Кено, которая отозвалась у меня несколькими «историями с разветвлениями» – детскими сказками, детективом, приключенческим рассказом… Работая над ними, я помнила о революционной работе Кено как прообразе формы моих историй, в которые я вкладывала то одно, то другое содержание, и была поражена, когда обнаружила, что критик находит в моей работе влияние совершенно иного, современного российского поэта. Это, собственно, является для меня еще одним поводом к написанию данного эссе – раскрывая кухню, показать действительные рецепты, по которым текст был создан, а когда блюдо было приготовлено «по вдохновению», хотя бы самой в них разобраться. В общем смысле, все мои довольно многочисленные комбинаторные работы порождены знакомством с авторами прошлого – эквилибрические упражнения на плечах гигантов, как всегда, помогают творчеству.
Сейчас я хочу показать одно короткое комбинаторное стихотворение и порождённую им, хотя и на подсознательном уровне, мою работу. Следующие восемь строк стали мне известны по работе французского исследователя Поля Зюмтора (Paul Zumpthor) – он приводит их в книге о Великих риториках, придворных поэтах эпохи Позднего средневековья. К числу Великих риториков принадлежал и поэт Дистре (Distrées), о котором известны лишь годы его творчества, 1500-1515, а также сохранилось несколько текстов, в том числе – «Молитва и хвала в честь святой Катерины, читаемая всеми возможными способами»:
Sommière régente,
Couronne portаnt,
Lumière fulgente,
Du trône partant,
Fermière trésgente,
Matrone luisant,
Rimière prudente,
Patronne duisant.

Я переводила это стихотворение, сохраняя его формальную структуру: все четные стихи рифмуются между собой, равно как и нечетные, а также четные и нечетные полустишья: sommière-lumière-fermière-rimière; couronne-du trône-matrone-patronne; régente-fulgente-trésgente-prudente; portаnt-partant-luisant-duisant. В результате первое двустишие можно образовать восемью возможными способами, в зависимости от того, каков порядок слов в каждой строке и каков порядок строк в двустишии. Остальные строки восьмистишия определяются по первым двум с точностью до перестановок четных строк между собой, а нечетных между собой. Таким образом, это короткое стихотворение можно прочитать 23 * 4! * 4! = 4608 способами, что должно показать всеобъемлющую славу, добродетель, могущество в вечности, гармонию и доброту святой.
Мы знаем, что поэты Великой риторики были также и музыкантами, и писали музыку к своим стихам, а точнее – представляя их в синтезе, говоря современным языком – в смешанной технике музыки и слова. Существовала ли песня на эти строки Дистре – неизвестно, но легко представить себе менестреля, бесконечно, хотя бы – вечер, под аккомпанемент лютни прославляющего имя святой. Можно только вообразить, какими музыкальными средствами поэт воспользовался бы, чтобы подчеркнуть выразительность образов своего стихотворения.
Переводить стихотворение было непросто, я проясняла лексику по словарям и обращалась за помощью к носителю языка. В результате я пришла к такому тексту:

Владычица могущая,
В короне ты державной,
Законница святящая,
На троне ты всехвальном,
Заступница дарящая,
Во звоне ты преплавном,
Советчица всеобщая,
Матрона ты всеславна.

На сайте «Детского компьютерного клуба» оно представлено на языке оригинала и в переводе с помощью современных технологий, позволяющих задавать порядок слов в стихотворении или получать вариант случайным образом. Алексей Агапов, православный священник и филолог, находит соответствие между этим стихотворением и фрагментом канонического церковного канона: «Чистую славно почтимъ людiе Богородицу, огнь Божества прiимшую во чревЕ неопально, пЕсньми величаемъ» (цит. по А. Агапов «Создание/восстановление симметричных структур как актуальная задача новой гимнографии», конференция «Современная православная гимнография», Институт русского языка им. В.В. Виноградова, 9-10 февраля 2011 года). По мнению Агапова, этот стих может быть представлен как самостоятельное славословие, читаемое с любого слова и в любом порядке, схожим образом с «Молитвой» Дистре.
Когда меня пригласили в декабре 2009 года в Нью-Йорк на фестиваль «The Rhythm of Structure: Mathematics, Art and Poetic Reflection», я меньше всего думала о стихотворении Дистре. Я хотела представить комбинаторную поэзию, причем для американских слушателей – на английском языке, и специально для этого фестиваля написала несколько текстов, в том числе – медиапоэму «Alphabetical mutability»:

Transmutable relativity
Computable sensitivity
Inscrutable subjectivity
Suitable impassivity

Canonical curiosity
Harmonical generosity
Iconical preciosity
Syncronical virtuosity

Dramatical eccentricity
Emblematical multiplicity
Mathematical plasticity
Enigmatical periodicity

Repetitional mutability
Traditional availability
Tranpositional desirability
Definitional equability

Laborious festivity
Victorious activity

Однако при сопоставлении этих двух стихотворений видно, что они схожи уже на формальном уровне: мой текст делится на строфы, в каждой из которых все первые слова взаимозаменяемы, как и все вторые, а также все строфы, кроме последней, можно свободно переставлять между собой местами, что приводит к множеству вариантов ((4!)9 x (2!)2 = 10 567 230 160 896) прочтений – схема, если и не совпадающая со схемой стихотворения Дистре, то достаточно к ней близкая. Близкой оказывается и содержание стихотворений: если Дистре прославлял святую, то мой текст – «молитва и хвала» самому языку, славящий его щедрость, пластичность, точность, уравновешенность, изменчивость, чувствительность, и пр., и пр. Также, как и в стихотворении Дистре, качества воспеваемого объекта раскрываются в их взаимном сочетании, отражаясь друг в друге и тем самым – усиливая друг друга, как отдельные грани фасеточного тела, познаваемого и исчерпанного только в своей совокупности, в миллиардах взаимных отражений и сочетаний. И если о стихотворении Дистре можно только предполагать, что оно существовало в музыкальной форме, мой текст можно увидеть как медиа-стихотворение (Enter – запустить анимацию, Enter – остановить), где варианты реализуются перестановками визуально схожих объектов, цветных дощечек с надписями, при движении вдоль бесконечно длинной стены, имеющей сходство с Кремлёвской как символом зала славы или кладбищем идей. Перестановки осуществляются случайным образом, предоставляя читателю возможность любоваться несовпадающими вариантами сколь угодно долго. Так, независимо от моего желания, комбинаторное стихотворение обрело новую форму как реинкарнацию прежнего в иное время, на иную тему и иными средствами, сквозь которые достаточно отчетливо проступают прошлые черты.
Еще одно комбинаторное стихотворение, которое я хочу здесь показать, принадлежит венгерскому художнику и поэту Иштвану Орошу (István Orosz):

Здесь названия красок расположены на шахматной доске, одно слово – на двух соседних клетках. В исходном стихотворении эти названия читаются по линиям поля как по строкам: «Сепия, циан, лазурь, роза…», а в следующем – в последовательности, по которой по полю проходит шахматный конь, начавший путь от нижней левой клетки: «Лилкаш, санох, жентабе, забро…», и заканчивающий в центре доски, на клетке D5: «Леньро, лыймад, албро, серебра». Вообще говоря, задача прохождения коня по полю имеет множество решений, да и для заданной траектории можно двигаться в разных направлениях, а для траектории замкнутой – стартовать с различных клеток. Таким образом, получающееся комбинаторное стихотворение – далеко не единственное. Перевод не представлял особых сложностей, мне хотелось только, чтобы текст читался достаточно ритмично, и чтобы специфические названия некоторых цветов адекватно звучали на русском. Я привожу этот текст здесь ради нескольких моментов – использования шахматной доски (текст становится нелинейным), взаимоотношения визуального и семантического (названия цветов на серой доске), свободы менять смыслы и звучания – потенциалы языка, и самих этих бессмысленных сочетаний, звучащих как слова на неизвестном языке, как заклинания, вдруг проявляющиеся, как в тигле алхимика, совершенно осмысленным «серебром» в конце текста. Я не создавала или может быть мне сейчас думается, что я не создавала, собственных аналогов этого текста, не развивала его идею в своих работах.
Говоря же о заимствовании идей, или, может быть – пониманий, я хочу показать два коротких текста австралийских авторов, Ани Волвиц (Ania Walwicz) и Шерил Перссон (Sheryl Persson). В каждом из этих текстов речь идёт об Австралии, и моим пониманием, самой возможностью для меня существовать здесь я, в частности, обязана этим текстам – и работе над их переводами. Не только им, разумеется, еще был рассказ Брюса Паску «Thylacine, тасманийский тигр» («Меценат и мир», № 45-48, 2010), другие тексты, встречи, знакомства, виды. И всё же именно в этих спрессовались мои крики и метания. Эмигрантка Волвиц бросает в лицо Австралии обвинения, с которыми я могу только согласиться. Кажется, из этого монолога нет выхода, и обрывается он внезапно, без катарсиса, без развязки, словно речь просто переходит в рыдания. И всё же, это интонация женщины, пытающейся объясниться с любимым, открыть ему нечто незнакомое – красоту и культуру. Она не оставит его наедине с самим собой, она уже с ним, и – в каком-то уголке его души, ей есть место. У Шерил Перссон, как и у Брюса Паску, с рождения живущих на этой земле, – попытки её осмыслить происходят со стороны известного им, но практически чуждого тут культурного поля – более осознанно у Перссон, скорее на уровне интуитивного стремления к чему-то иному, чарующему и непонятному, – у героя Паску. Если здесь отсутствуют те культурные слои, которые мы привыкли воспринимать как нечто свойственное человеку – живопись старых мастеров, древние памятники, храмы, означает ли это, что здесь нет и подлинной основы человеческого? Что есть основа? Мраморные колонны – оригинальное проявление прекрасного или его повтор, копия рощи стройных сосен или эвкалиптов? Величие картины, симфонии, храма – превосходит или вторит грандиозному природному явлению, красной пустыне, морским волнам, бездонному небу? Способен ли человек ощутить присутствие Бога в этих природных явлениях без помощи адаптирующего, переводящего и пересказывающего их в мраморе и масле художника? И если есть на этой земле красота, то – этот вопрос я обращала уже к себе, когда путешествовала по диким землям Австралии и Тасмании – как она проявляется? Есть, безусловно, понимала я, и по возвращении находила уголки культуры и красоты и в городе.
Я хочу показать здесь несколько своих стихотворений и визуальных работ, последние – из коллекции «Алфавит искусства/Alphabet of Art». Возможно, они покажутся читателю далекими от приведённых текстов Волвиц и Перссон, но именно их тексты помогли мне обрести, если не слова, то взгляд на окружающие меня явления.

И еще один перевод, который я привожу ниже – стихотворения польской поэтессы Виславы Шимборской (Wisława Szymborska). Я сделала его, когда собирала коллекцию художественных работ, посвященных числу ПИ. Для меня стало откровением и радостью узнать об огромном количестве (в нашей коллекции – больше ста!) работ, посвященных, кто-то скажет, такой сухой и непоэтичной константе, как число ПИ – стихи, прозаические тексты, картины, музыка, инсталляции…. В стихотворении Шимборской раскрывается связь алгебры и гармонии, даже непонятной, иррациональной, трансцендентной, непереводимой на человеческой язык гармонии, как красные пески Австралии, как её холмы, заросшие эвкалиптовыми лесами, называемыми почему-то «кустарником» (bush), с интимным человеческим переживанием, с моментами и воспоминаниями личной жизни, и непонятное число ПИ переводится на человеческий язык. Наверно, в такой связи осуществлён идеальный перевод чужого к своему, осознанному. И, возвращаясь к упомянутых в начале этого эссе двух аспектах родства сторонних текстов – формальном и содержательном, становится ясно, что между ними нет принципиального различия: поэзия всюду.

Аня Волвиц (Австралия, пер. ТБО)
Австралия

Ты большой урод. Слишком пустой. Пустыня с твоим ничто ничто ничто. Загорелый до волдырей. Рано состарившийся. Километры пригородов, смотрящих телевизоры. Ты достаешь меня. Глупые конопатые дети. Ничего больше. С твоим большим морем. Пляж пляж пляж. Я уже насмотрелась. Тупой грязный город с барными стойками. Ты уродлив. Глупый город шопинга. Повторяешься. Всюду слишком далеко. Смеешься надо мной. Когда я приехала, та женщина дала мне коробку печенья. Стараешься быть дружелюбным, но ты не особенно добр. Никогда не зовешь меня домой. Обижаешь меня. Не знаешь, как со мною себя вести. Дорога дорога дерево дерево. Я пришла из обильного. Из богатого. Тебе нечего мне предложить. Ты беден и ограничен. Большой. Ну так что. Я мала. Просто сама в себе. Ты тих по воскресеньям. Никого на улицах. Мёртв ночью. Ложишься слишком рано. Ты не волнуешь меня. Пугаешь своей безысходностью. Спящий на ходу. Слишком жарко, чтобы думать. Большой урод. Ты мне не пара. Выгоревший дотла. У тебя слишком большое небо. Превращаешь меня в точку в твоем нигде. Смеешься своим богатством. Хочешь, чтобы все были одинаковые. Ты тупой. Тебе нравится другие. Тебе нравится Дорин. Большая корова. Ты средний средний. Прохладный день в школьном дворе во время перемены. Бегать кругами просто так. Ты никогда не признаешь меня. Ради самого себя. Всегда спрашиваешь, откуда я. Всегда меня спрашиваешь. Говоришь, что я странно выгляжу. По-другому. Никогда не примешь меня. Смеешься над тем, как я говорю. Считаешь себя лучше меня. Я не нравлюсь тебе. Тебя не интересует никакая другая страна. Идиотский центр самого себя. Ты думаешь, остальной мир ходит вокруг без ботинок и электричества. Ты никуда не ездишь. Сидишь дома. Ты такой же. Съезжаешь с катушек по субботам. Напиваешься. Тебе не нравлюсь я и не нравятся женщины. В барах кладешь руку на мужские плечи. Ты груб. Я не могу говорить с тобой. Здоровый здоровый. Издеваешься надо мной. Большой мужик. Бедный со всеми своими деньгами. Уродливая мебель. Уродливые дома. Расслабленный в своей летней отключке. Круглый год. Никогда до конца не просыпаешься. Тупой со школы. Ждешь, пока другие скажут, что тебе делать. Повторяешь начальство. Ничего не придумываешь. Рабочая лошадь. Толстые ляжки. Ходишь на работу по утрам. Трясешься в поездах.

Шерил Перссон (Австралия, пер. ТБО)

Соборы

Татьяна Бонч-Осмоловская. Несколько австралийских стихотворений

***

за стеной кукабарры

гогочут в голос

рассыпаются бликами

по листам отражений

чужого смеха

в олове, китайском фарфоре, асбесте

в фамильном серебре

в чужих стенах

сводчатые потолки из гипсокартона

высокие голоса

Longe da te, cor mèo, n’arda e mora, e muritò beato…

***

В чае цветки бузины
За океан от дядек,
Бабок, и шашней, и башен,
Кашля, и кукиша, и зимы.
Прибита на полстены – карта
Близкой чужой страны,
На которой видны
и тропинки в лесу.
Всё равно блуждаю –
Дороги спутаны и темны,
Навигатор расстроен,
Твердит – поверни, сверни.
Не важны башни и шашни,
Растаяли бабки и дядьки,
И не в привычках народов
Этой цивилизованной – почти
Великобритания – страны
Свист, и кукиш, и кашель,
А зима – как середина
июня моей стороны.
Впрочем, стороны все равны,
Дороги летят по кругу,
Как Солнце вокруг Луны,
Как облака над морем,
Как птенец из гнезда,
Как радуга над прибоем,
Как в чае цветы бузины,
Как линии на ладони.

Ньютаун

***

спускаюсь тропинкой на пляж

среди колючих кустов

и стволов эвкалиптов

осень. слегка согретый песок.

оставляю вещи

прибой кидает на берег

нити прежде ядовитых медуз

и бурые водоросли

высыхают под ласковым солнцем.

под белой пеной, над париками водорослей

стая серебряных рыб.

куски амальгамы

разевают черные дыры ртов

навстречу взгляду

и не возвращают обратно.

там, где заходящее солнце

множит скалу в зеркале мелководья

морская вода повторяет себя

протягивает щупальца волн на берег,

оставляя обрывки

между трещинами в камнях.

вижу спины четырех дельфинов

чертящие круги в синусоидах волн.

памятниками рыбаки застыли

над обрывом в жадную пену.

обойдя утёс, бросишь еще один взгляд –

исчезли, никто не взошёл из пены.

стемнело. на мелководье восходит луна

самая крупная в этом году,

сияющая отраженным светом,

повторяющимся в равнине спокойного моря.

в зеркальных потоках чернеет песок

и, умножившись многократно,

пропадает тропа наверх, через лес, к палатке.

пропадает всё: пляж, берег, море, песок,

звуки и звёзды, дельфины,

темнота в глубине отражений.

натыкаюсь на оставленные во время купания тапки

под ногами тропа.

наверху, над кустами и гривами эвкалиптов,

возвращаю взгляд черноте водного зеркала

погасшего под зашедшей луной,

наутро родится морем и берегом снова.

Пи (Вислава Шимборская, пер. ТБО)

Замечательное число Пи:
три запятая один четыре один.
Все следующие цифры – тоже только начало,
пять девять два потому что оно никогда не кончается.
Его не понять шесть пять три пять с первого взгляда,
восемь девять посредством вычисления,
семь девять и воображения,
и даже три два три восемь в шутку, через сравнение
четыре шесть с чем бы то ни было
два шесть четыре три в целом мире.
Самая длинная змея на земле оборвется через десяток метров.
Волшебные змеи – лишь чуть длиннее.
Вереница цифр для числа Пи
не останавливается на краю страницы,
но сбегает со стола и падает
по стене, листу, птичьим гнездам, облакам, прямо в небо,
во всю его бездонность и воздетость.
О, как короток, не длиннее мышиного, хвост кометы!
Как хрупок звездный луч, искривляющийся в пространстве!
А тут два три пятнадцать триста девятнадцать
мой телефонный номер, размер твоей рубашки,
год тысяча девятьсот семьдесят третий, шестой этаж,
количество жителей, шестьдесят пять копеек,
объем бедер, два пальца, шарада и шифр,
в котором летят мои слова, а вороны
просят сохранять спокойствие,
ибо небо и земля прейдут,
но не Пи, только не оно,
оно продолжается пять,
уходит восемь,
не останавливаясь семь,
стремя, о, стремя беспечную вечность
все дальше.

Advertisements