:

Татьяна Щербина: ПРЕВЕР, ВИЙОН, МАЛЛАРМЕ, КАТУЛЛ

In ДВОЕТОЧИЕ: 16 on 15.08.2011 at 00:29

Мой первый поэтический перевод был из Превера. Случайно нашла листочек, где он напечатан на пишмашинке, написано «из Превера», оригинал найти не смогла. Может, не перевод, а по мотивам? Мне редко хотелось сделать русский аналог какого-либо стиха, таких случаев, собственно, четыре: этот сомнительной подлинности Превер, Баллада о дамах былых времен Франсуа Вийона, Полдень Фавна Малларме и стихотворение Катулла (с латыни) из цикла к Лесбии.
Период Превера (конец школы-начало МГУ) был попыткой написать абсурдистский верлибр по-русски. Я тогда писала стихи такого рода (не хранила) по-французски, но русским стихом для меня все же стал классический – с рифмой и метром. Работа над Малларме заключалась в том, чтоб сделать абсолютно точный – во всех смыслах – перевод, по-моему, это удалось. А Вийона (на пять лет раньше) я переиначила, пытаясь показать русскоговорящему современнику, как оно читалось во французском шестнадцатом веке. Это хулиганские стихи, в существующих переводах Вийона они кажутся пристойными и даже возвышенными, но тогда они звучали, как если бы были сплошной матерщиной. В моих собственных устремлениях была классическая просодия, звучащая как разговорная речь. Просодия, часто сбивающаяся, но все же явственная. Ассоциации должны были уходить в бесконечность, как у Малларме. Белый стих Катулла сподвиг меня на несколько белых стихов, но я все же вернулась к рифме, хотя белый стих завораживает. По-французски просодией никогда не писала – это давно закрытая возможность речи, плюсквамерфект, сегодня звучит дико, хотя такие попытки существуют. Абсурдизма от Превера я не то что набралась: для меня абсурд – не метафора (как и в картинах Дали — визуальный аналог Превера), а скрытая от постороннего связь вещей, совершенно логическая, но не прочитываемая (типа ребуса), воспринимаемая только на уровне ощущения.
Еще я переводила немало современных франкоязычных поэтов, когда переводила книгу люксембургской поэтессы Аниз Кольц, написала цикл «хокку» (как бы хокку – просто три строчки), у Аниз стихи редко больше пяти строк. Остальное практически не оставило следа. Когда переводишь – становишься как бы самим этим автором, это интересно, когда происходит открытие, а современные поэты казались банальными, плоскими, просто людьми, которых я сотнями встречаю в жизни. Дыхание ушло (в принципе, из поэзии), таинственное, которое досталось только этому поэту, было выработано и отточено только им – секретный рецепт. Поэзия стала чем-то другим. Превера я воспринимала как раз как границу: там еще таится «дыхание», но оно уже вливается с мировой речевой поток.

ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА

 

 

Из Превера

Я видел одного на голове другого,
он бледен был, дрожал,
чего-то ждал.
Чего?
Ну да, войны и светопреставления,
ни двигаться не мог, ни говорить.
Другой? Другой всё голову искал.
Ну, голову свою,
и был еще бледнее.
И тоже трясся.
Только повторял:
моя голова… моя голова… И, кажется, хотел заплакать.
Я видел одного, он всё читал газеты,
я видел, как один всё знамя целовал,
я видел одного, был в черное одет он,
часы имел,
цепочку для часов
и кошелек.
И уйму самолюбья.
Еще пенсне.
Я видел одного,
он за руку тащил ребенка
и кричал. Один
гулял с собакой. Одного
я видел с тростью
из слоновой кости.
Один — я видел — плакал. Одного
входящим в церковь видел я.
Я видел,
как другой
оттуда выходил.
 

Франсуа Вийон

БАЛЛАДА О ДАМАХ БЫЛЫХ ВРЕМЕН

Скажи мне, где, в какой могиле
Красотка Рима Флора спит?
Где труп Таис? А прежде были
Прекрасны древние на вид.
Где мне найти Речную Фею?
Теперь один радикулит
Я в воду погрузясь, имею.
На стольких женщин дан кредит…
Но где же то, чем я старею?

Где Элоиза, чьим умом
Пьер Абеляр лишился пола,
В монашеский отправясь дом?
Где той любви великой школа,
Что Буридана в Сену с мола
Отправила – la reine, la reine!
Ведь Сена – это не солома,
Но где же сам я, старый хрен?

Где белая как простыня
Царица с голосом Сирены?
Где Берта, что при свете дня
Похожа… Нет, вы несравненны,
Алисы, Беатрисы, Лены,
Где Жанна д’Арк, в каких кострах
Горят ее святые члены?
Но где же достоверный прах?

Не задавай себе вопроса,
Где та, где эта – все ушло,
Как сопли из больного носа.
Но где же чертово стило!

Вольный перевод с французского: ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА
1980
 

Стефан Малларме

ПОЛДЕНЬ ФАВНА
(эклога)

ФАВН:
Увековечу нимф.
                                Их легкий ореол
Румянит воздуха невидимый подол,
Витает в гуще снов.
                                Так я влюблен в виденье?
Иль ночь мне нанесла всю эту кладь сомненья?
Ее не примет лес, мне не очертит грань
Поутру хрупкая деревьев филигрань.
Я все вообразил: победы и укоры.
Неужто…
                женщины, чьи восславляю взоры, –
Ошибка чувств – и все? Подумай, ловелас,
Ведь все твои мечты не тронут синих глаз
Прохладной, роднику подобной, самой славной.
Другая – вся порыв, он разве не для фавна,
Как легкий ветерок в жару твоей шерсти?
Нет, обморочен зной, и духота почти
Недвижна – утро хоть и бьется, свежесть помня,
Водою не журчит, свирель мою не полня
Аккордами из рощ; а ветерок опять
Готов один на двух соломинках сыграть,
Так разойдется звук, еще сухой и колкий,
В дожде – и горизонт без милостливой щелки
Откроется тому, кто, метя далеко,
Небесный свод пронзил, искусно и легко.
О сицилийские брега тиши болотной,
Хвальбы мои – и те от здешних солнц дремотны,
Пусть говорят цветы, в их искрах путь мой жив:
«Как я срезал тростник, талант ему внушив
Дол хризолитовый провидеть; винограда
Зеленый блик омыть в слезинках водопада,
Овечьей белизной шелковить зноя пыл –
Так родилась свирель: от лебединых крыл,
вознесший мой прелюд. Нет, то наяд кульбиты,
Не лебедей полет».
                                В час пекла, весь разбитый,
Злюсь, что ансамбль исчез, вопрос оставив мне:
Не спутал ли я всех, желанных в полусне?
Смогу ль проснуться вдруг, как юноша, мятежен,
Волнами света сжат, и одинок, и нежен,
Достойный образец лилейной чистоты?

И только уст моих секреты не святы:
Особый поцелуй воспет как верх коварства:
На девственной груди моей печать из царства
Неистовых божеств, на мне зубов укус –
Но хватит поощрять к таинственностям вкус!
Тростник! Двойник, о ком ты здесь в лазурной тени
Поешь, отнес к себе игры моей волненье,
И в долгом соло ей мечтается дуэт,
Что дразнит красоту, запутывая след,
И, скрывшись между ней и песней легковерной,
Возвысит до любви тот «способ», как примерно
Обозначают флирт двух чресел и хребтов,
И вытянет из их невнятных полуснов
Мелодии росток, бегущей фуги главы.

Сиринга, подчинись, о инструмент лукавый,
И зацвети в прудах, где ты меня так ждешь.
Надменно возбужден, обожествляя сплошь
Всех идолов, смогу заклясть их яркой тенью
Тугие пояски, отдамся наслажденью:
Из винограда так я высосал вино,
И чтоб не сожалеть, чтоб было лишь смешно,
Я к небу поднял кисть поблескивавших впадин,
И кожицы надул тех бывших виноградин.
Я жаден, пьян, до тьмы я в стебля срез смотрю.

Ах, нимфы, вспомним все, и воздуха струю
Вдохнем. «Итак, мой глаз, сверля тростник, и в нимфу
Метнул копье – студи, вода, ей кровь и лимфу!
Как вопль ее речист, как меток был ожог,
Как волосы в волнах кружит незримый ток!
Вся – дрожь, вся – свет, о вы, жемчужины-подруги
(Беспомощно пусты в истоме долгой руки,
Сплетенные вотще), на помощь к вам спешу,
Гурманки нежные, я вас не разбужу.
И с ними на руках лечу в лесок пахучий,
Где вянет стайка роз, став ненависти тучей,
Поскольку солнцу весь отдали аромат.
И наши шалости здесь явно невпопад».
Что ярость девственниц в сравненье с дикой страстью!
Священный груз мой стал меня скользящей частью,
И сменой судорог губам моим сквозь страх
Ответит. Я держу две молнии в руках,
Бездушность чувственной связав с сердечком шалой,
От слез или иных не столь печальных мук.
Мое злодейство в том, что, победив испуг,
Я поцелуями рассек густые пряди,
А боги целость их блюдут чего-то ради.
Как ни стремился я сдержать свой жгучий смех,
Нацеленный в одну (но он касался всех,
И палец вызвал вдруг в ней истинное чудо:
Зардевшись от сестры волнением, покуда
Не ведавшим огня как тающий ледник…)
Из рук моих, что сил лишилась в лучший миг,
Добыча вырвалась, я пьян еще рыданьем,
Неблагодарность – вот ответ моим страданьям.

Что ж! Счастье мне дадут другие берега.
Девичьих кос венки украсят мне рога.
Как лопнувший гранат в пурпурных пчелках зерен
Гужению их рад – так пыл мой не позорен.
То нимб, то жал клубок – страстей изменчив рой,
И наша кровь течет, увлечена игрой.
Лес в золотой золе не только маэстозен,
Непостижимый огнь заставит вздрогнуть осень:
То Этну спящую Венера посетит,
И ножки неземной меня пугает вид,
Царица! Это сон, беспомощный и грустный,
На что я посягнул!
                                Отмсти!
                                                Но абрис грузный,
Забывшая слова душа – не так слабы,
Что сдаться тихому полудню без борьбы,
И добровольно лечь, забыв про богохульство,
Надгробьем на песке – есть и в надгробье буйство:

Открытым ртом поймать летящую звезду.
Прощай, земной союз, я тень твою найду.

Перевод с французского: ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА
1985
 

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА:
Существуют два перевода «Фавна» на русский язык: И.Эренбурга (БВЛ, Западноевропейская поэзия конца XIX века) и Р.Дубровкина (Поэзия Франции. Век XIX). Малларме переводили не раз, но считается он поэтом «непереводимым».
Малларме начал «Фавна» в 1866 году, а закончил через десять лет, эклога появилась в 1876 году у Дюрена в роскошном издании с иллюстрациями Э.Мане. «Фавна» можно прочитать, имея в виду совершенно разные сюжеты: как эротическую поэму (Малларме использует легенду о Фавне и нимфе Сиринге, которая превратилась в тростник), как поэму о музыке, написанную по канонам музыкального произведения, как мистический текст, смысл которого дешифруется из символического ряда поэмы, как поэму о природе и процессе творчества. Загадочная композиция «Фавна» такова, что сюжеты эти не разъединены, Малларме как бы нашел общий код, который просто проявляется на уровнях духа, души, тела. Грезы, воспоминания, реальность – это один процесс, происходящий в Фавне, в музыке, которую он создает, играя на свирели (свирель состоит из двух тростниковых палочек – это и есть две нимфы, с которыми он забавляется), в пейзаже, который создан его музыкой и на фоне которого он отдыхает. Малларме пользуется очень широким диапазоном языка, стилистических ходов, смена тональности – трагической, китчевой, лукавой – происходит быстро, мгновенно, и потому непонятно, таинственно. И непереводимо. Мне кажется, тому, что происходит в новейшей русской поэзии, произведение это созвучно своим «универсальным кодом», не дававшимся, на мой взгляд, никому из русских классиков до Иосифа Бродского. А поэты новой генерации работают с этим кодом уже как с естественным языком.
 

Гай Валерий Катулл

ЛЕСБИЯ, 5

Лесбия, мы в любви преуспеваем!
Чертовы старикашки, прости их, Хронос,
не дают прохода, дрянные твари.

Чаши небесной светила вращают время,
вспыхнем в луче и во мраке навечно сгинем.
Ночь отоспаться успеем у строгой смерти.

Так целуй меня тысячу раз и сотню
тысяч сотен и сотню другую тысяч,
беспрерывную тысячу долгих сотен.

Перевод с латинского: ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА
1983
 

Татьяна Щербина

ПОСЛАНИЕ КАТУЛЛУ

Напрасно ты Лесбию. Так начиная посланье,
Катулл, я в изгнанье хочу научиться безлюдью.
Люблю тебя лишь потому, что мое дон-жуанье –
Твоя недоступность. Нет музыки, кроме прелюдий.

А в Риме нет женщин, которых не ждут спозаранка.
Одна горожанка мужей как с ума посводила.
Она презирала их, верною став лесбиянкой,
Поскольку ее не хотели все женщины мира.

Напрасно ты Лесбию мучаешь жалобной песней.
Скорее, растрогаешь Цезаря. Скажет владыка:
«Катулл в той римлянке отчизну любил
интересней…
Да что там отчизна, когда есть прекрасная книга».

Нет музыки, кроме прелюдий и первых аккордов,
Где страсть так божественно все создает,
не содеяв.
Правитель предложит Катуллу десяток абортов.
Катулл нарожает правителю десять злодеев.

Твоя недоступность, Катулл, достигает предела.
Снега у меня под окном сторожат как цепные.
И ветви чугунной решеткой свисают над белой
Кроватью. И сны, налетая, совсем заклевали
Все время я слышу ее сладострастное пенье,
Тебе, мой Катулл, посвящая смиренные строки.

1982
 

НАРЦИСС

Сон насылается Морфеем,
страсть насылается Эротом,
но кем насылается проклятье?
Ваша рука чернее речки,
савана белее мое платье.

Каждый бог проклинает, если хочет.
Дар проклятья есть у стула и кровати.
Черной речки глаза твои прозрачней,
савана белее мое платье.

На воду Нарцисс глядит безумно:
возлюбленный его – совершенство!
Нарцисс ему кидается в объятья.
Поцелуй его речки холоднее,
савана белее мое платье.

1982
 

ОТЧАЯНЬЕ

Отчаянье холодно как мрамор.
Быть у моря – и моря не касаться.
Любить – и уходить с улыбкой,
Отчаянье на все дает силы.

Выпрашивать тебя пойду у сосен,
Выпросить день смогу у смерти,
Но по теплой горе взбежать успею
До снегов, не помнящих просьбы.

Какое бесстрастие в полете!
Земля остывает под глазами,
Будто карта с линиями жизни.
А на небе светятся камни.

1982
 

ПАВЛИН

У меня пропал павлин, а не кошка,
не собачка, и не розовый кролик.
Он плясал, расправив хвост как цыганка,
у меня внутри аж свет зажигался:
пламя, солнце, электричества брызги.
Хвост павлина был салют ежедневный.
Не хочу я брать взамен попугая,
дураком его в лицо называя.

март 96

Реклама