:

Андрей Щетников: НЕРУДА, ВАЛЬЕХО, БОРХЕС И ДРУГИЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 16.08.2011 at 18:26

ПРЕДИСЛОВИЕ
Я всегда понимал перевод как встречу со своим alter ego, поэтому затея редакторов Двоеточия сразу же пришлась мне по душе — ведь это хорошая возмож-ность попробовать рассказать о своих занятиях. Многие переводы я готов включать в сборники своих собственных стихов, и некоторые слова в них знакомы мне настолько, что давно уже не принадлежат никому. Выбрать из нескольких сотен переведённых текстов что-то для небольшой подборки непросто, поэтому я сделаю свой выбор ско-рее по настроению и дуновению ветра, чем в силу некоторой осознанной связи. Мне кажется, так будет лучше. Многие мои стихи несут в себе что-то, впитанное от тех, ко-го я перевожу, и речь здесь не идёт о подражании. Скорее, о зеркале, в котором я уви-дел другого себя. Есть и прямые ответы, и это — привычка благодарить тех, кто тебе что-то дал.

 

ПАБЛО НЕРУДА

ЗИМНИЙ САД

Пришла зима. И медленные листья,
одетые в молчание и злато,
диктуют мне блистательные строки.
Я — снежная тетрадь,
широкая ладонь или поляна,
застывшая округа,
безмолвное угодье зимней стужи.
Огромный мир шумел своей листвою,
пшеничные созвездья полыхали
в ночи, как красные цветы ожогов,
затем настала осень, и вино
свои на небе начертало знаки:
всё кануло, движенье небосвода
перевернуло чашу лета,
и кочевые облака померкли.
Я буду ждать на траурном балконе,
среди плющей, как бы в далёком детстве,
когда земля свои расправит крылья
над обезлюдевшей моей любовью.
Я знал, что розе суждено упасть,
что нежность персика недолговечна,
но возродится косточка его:
я охмелел, пригубив эту чашу,
и море стало мне мрачнее ночи,
когда румянец обратился в пепел.
Земля лежит сегодня
в спокойном сне, забыв свои вопросы,
расправив шкуру своего молчанья.
Я возвращаюсь к жизни,
завёрнутый в холодный плащ дождя,
в далёкий смутный гул колоколов:
я задолжал безжизненной земле
моих ростков свободу.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ПЕРЕВОДЫ С ИСПАНСКОГО

Все слова заняты; я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё называл меня так, как ты меня называла (или могла бы называть); я не хочу, чтобы слова, с которыми я обращался к тебе, стали общей добычей. Поэтому в эти дни я максимально далёк от написания сти-хов (слова в стихах подвержены слишком большой опасности оказаться заёмными), но зато с интересом занимаюсь переводами с испанского.
Первый автор, которого я перевожу, это Борхес; восьмидесятилетний старик, сооб-щающий нам о том, что нет никакого другого рая — только потерянный рай. Может быть, я тоже буду так считать, когда доживу до восьмидесяти. Ну а если не доживу? Предположим (как это делают математики и мистики), что я умру через неделю. И то-гда у меня тотчас же появится настоящий потерянный рай. Этот мысленный экспери-мент показывает, что мы всё время находимся в раю, наслаждаться которым нам ме-шают наши желания, относящиеся к прошлому и к будущему, но никак не к настояще-му.
А какие у меня сейчас желания? Сейчас у меня нет никаких желаний. Сейчас я сво-боден от всех желаний. Как только наступает сейчас, желания исчезают. Так мог бы изъясняться другой мой автор — Сесар Вальехо. Будто бы он — скрытый буддист, познавший страдание (но познал ли он освобождение от страдания?) Чтобы познать освобождение, надо хорошо изучить то, от чего ты собираешься освободиться. Чем он и занимался всю свою не слишком долгую жизнь.
Пабло Неруда — это третий автор, с которым я в последнее время беседую по но-чам. Я перевожу его раннюю повесть El Habitante y su Esperanza. Чем дальше, тем труднее. Но бросать пока не собираюсь. Человек живёт в посёлке на берегу океана. Его жизнь умещается в короткие строки. Что остаётся за строками? Надежда. Имея дело с чужими словами, я знаю, что имею дело с чужими словами. И это подаёт мне надежду на исцеление. Тот, кто знает, что он болен, уже выздоравливает. Хочется на это надеяться.
Сейчас далеко за полночь. Моё самое большое желание — лечь и поскорее заснуть. Пусть мне приснится потерянный рай. Но я буду рад и если мне ничего не приснится.

 

ПАБЛО НЕРУДА

* * *
Июньским ясным днём
со мной случилась женщина,
вернее — апельсин.
Смешалась панорама,
и постучали в дверь:
взметнулся вихрь,
и свет пронзил глаза
непоправимым ультрафиолетом;
я долго наводил свой телескоп,
как будто бы она
жила на дальних звёздах
и по астрономической ошибке
попала в этот дом.

 

СЕСАР ВАЛЬЕХО

TRILCE, XIV

Я попытаюсь объясниться.
Вот что меня терзает с самого утра.
Замашки циркового плясуна.
И эта грубая, фальшивая бравада.
Такая липкость, что прилипла даже ртуть.
И эта задница, что всё накрыла сверху.
Всё это совершенно невозможно.
Полнейшая бессмыслица.
Абсурд.
Но это я приехал в Лиму из Трухильо.
И это я нашёл работу за пять сольдо.

 

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

КОЛОНИЯ САКРАМЕНТО

Здесь тоже прошла война. Я пишу тоже, поскольку эта фраза приложи-ма почти ко всякому месту в мире. Убийство человека человеком — это одно из самых древних занятий нашего вида, так же как воспроизводство потомства или сны. Здесь, по другую сторону моря, упала обширная тень Алжубарроты и королей, ставших сего-дня прахом. Здесь бились между собой кастильцы и португальцы, только принявшие другие имена. Я знаю, что во время Бразильской войны один из моих предков осаждал эту крепость.
Здесь мы недвусмысленно чувствуем присутствие времени, столь редкое в этих ши-ротах. В стенах и домах запечатлено прошлое, привкус которого облагораживает Аме-рику. Ни даты, ни имена собственные здесь не нужны; хватит и того, что мы непосред-ственно чувствуем, как если бы речь шла о музыке.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ПОХВАЛА РАССТОЯНИЮ

Я перевожу книгу Борхеса Атлас. Он и его жена Мария Кодама приду-мали её вдвоём во время поездок по разным материкам и странам. Мария делала фото-графии, а Борхес сочинял к ним развёрнутые подписи.
Здесь, в Новосибирске, оригинала книги у меня нет. Есть только текст, скачанный из Интернета, с сайта с характерным названием lapiracoteca. Вчера, переводя фрагмент Колония Сакраменто, я огорчился тому, что не вижу перед собой фотографий: на какой-то момент мне показалось, что если бы я на них посмотрел, некоторые переводы могли бы оказаться точнее.
А сегодня я понял, что Борхес этих фотографий не видел тоже — ведь он был сле-пым. Не видел он и многого из того, о чём говорится в книге и что изображено на её страницах. Например, египетских пирамид. Кольридж в конце восемнадцатого столе-тия услышал в одном из своих снов прекрасную поэму о море. Когда он несколько лет спустя впервые увидел море, оно его разочаровало. Интересно, какие чувства испытаю я, если прочитаю его поэму?
«Демокрит из Абдеры ослепил себя, чтобы размышлять. Время стало моим Демок-ритом», — написал Борхес в стихотворении Похвала тени. Остаётся воз-благодарить пространство за то, что оно играет в моей жизни такую же роль.

 

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

ТРОФЕЙ

Подобно тому, кто исколесил всё побережье,
удивлённый обилием моря,
вознаграждённый светом и щедрым пространством,
так и я созерцал твою красоту
весь этот долгий день.
Вечером мы расстались,
и в нарастающем одиночестве,
возвращаясь по улице, чьи лица тебя ещё помнят,
откуда-то из темноты я подумал: будет и в самом деле
настоящей удачей, если хотя бы одно или два
из этих великолепных воспоминаний
останутся украшением души
в её нескончаемых странствиях.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ДОМА ПОСЛЕ ПОХОДА

                        Гэри Снайдеру

окна распахнуты настежь
грязные вещи
разбросаны по полу
мокнут в ванне
на балконе сушится спальник
и тент от палатки
в холодильнике пусто
на столе пылится
неотправленное письмо
а впереди
славная и короткая
бессмыслица лета

 

ГЭРИ СНАЙДЕР

ОСЕННЕЕ УТРО В СОКОКУДЗИ

Прошлой ночью я смотрел на Плеяды,
Выдыхая пар в лунном свете,
Горькая память, как отрава,
Перехватила мне дух.
Я раскатал спальный мешок
На циновках на веранде
Под осенними низкими звёздами.
Ты появилась во сне
(Третий раз за девять лет)
Своенравная, осуждающая, холодная.
Я проснулся, сердитый и устыжённый:
Бесцельные войны сердца.
Скоро рассвет. Венера и Юпитер.
В первый раз
Я увидел их рядом.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ИЗ ДИВАНА МИРЗЫ ГАЛИБА

Неотвратимо вращение небес:
Срок настал, и эту бесконечную зиму сменяет весна.
Что с того, что я так и не был не осыпан дарами султана?
Узник в темнице рад и далёкому отсвету солнца.
Не в твоей воле казнить меня или обласкать.
Я ничего не знаю о том, как я жил до встречи с тобой.
Все сокровища мира не нужны тому, кто испил твоего вина.
Я когда-то был знаком с этим счастливцем!
Галиб, я не вставил в эту газель ни одной твоей строки.
Надеюсь, ты не будешь на меня за это в обиде.

Реклама