:

Василий Бетаки, Елена Кассель: ДИАЛОГ О ВЛИЯНИИ ПЕРЕВОДИМОГО ПОЭТА НА ПЕРЕВОДЯЩЕГО ПОЭТА

In ДВОЕТОЧИЕ: 16 on 16.08.2011 at 16:36

Л.: Ты можешь поточней вспомнить, что именно Антокольский тебе говорил о переводах, о праве заимствования?
В.: Аааа. Ну, как-то так: «если вы заимствуете что-то у поэта, писавшего на другом языке, то это практически не будет заимствованием, настолько язык влияет на интонацию, на смысл, – то, что получится, всё равно ваше.» Только он тогда совсем не о переводах говорил.
Л.: Однако переводчик поэзии непрерывно оказывается в очень сложной ситуации – он балансирует между своим и чужим – ведь невозможно механически, не пропустив через своё мышление, восприятие, эмоции создать на другом языке сходную с оригиналом интонацию. Есть люди, которые прежде всего реализуются в переводе – либо они не пишут собственных стихов, либо пишут шуточные, «стихи на случай», и прочую относительную ерунду. У них не спросишь, как влияют на них переводимые авторы – это, по-моему, переводчики, которые в некотором смысле пишут своё, пользуясь как инструментом, стихами на чужих языках.
В.: Ну, а я всю жизнь и своё писал, и переводил. А когда переводил, я ещё, как мне казалось, играл роль другого поэта… Мне ведь когда-то в театр хотелось, правда, не актёром, а режиссёром.
Л.: Ну и по-твоему, навскидку, кто на тебя повлиял?
В.: Благодаря «Колоколам» Эдгара По, я в 60-ые написал «Монолог печорского колокола» из «Опричнины».
Вот у меня кусок из По:

Голоса колоколов,
Словно отзвук грозных слов
Долетают!
Голоса колоколов
Неумолчный, жуткий рёв
В недра стонущих ветров
Изливают…
Различает слух людской
Звон нестройный, беспокойный,
Звон, захлёстнутый бедой!

А вот моё:

То над берегом горбатым, тяжким ухая набатом,
Собираю я народ со всех сторон,
То –
В гул гулянки, в день престольный
Я вливаю колокольный
Мой малиновый, глубокий звон,
А бывает – над землёю
Небывалым воем вою –
Не набатом распроклятым,
Не весельем, не хвалою
Вою –

Л. : Ну, это-то понятно. Тут влияние очень конкретное. Определённое стихотворение повлияло и интонационно, и тематически.
В. : И музыкально-ритмически, что мне было важней всего, но я это влияние осознал, уже написавши.
Л.: Шестидесятничество, помноженное на Эдгара По. А вот, по-моему, в те времена и в 70-ые тоже на тебя Киплинг влиял – не конкретными стихами, – тут прежде всего влияние эмоционально-нравственное – личность формировалась не без участия Киплинга – его «мужского» романтизма, его представлений о стойкости, о смысле жизни.
В. : Может быть, изначальное сходство натур. И по-твоему, где?
Л.: А мой нелюбимый стих про багажник, полный книг. Совершенно киплинговский сюжет – о том, как вы нелегальную литературу через моряков и шофёров дальних грузовиков переправляли в Россию – и интонации киплинговские, не без самолюбования.

Итак – ни балетность пиратских драк,
Ни танцы бродвейских див,
Ни Джеймса Бонда изящный фрак,
Ни кольт, ни скот, ни кабак, ни кулак,
Ни в серой шляпе шериф,
Ни прочий надуманный телехлам
Не стоят тех дел простых,
Что гонят нас по морским городам
С багажником, полным книг.

В. : Ну, уж тогда начало следующей строфы надо цитировать, там гораздо больше на Киплинга похоже:

И в этой гонке, порой без сна,
Когда курят – не говорят,
И рвётся фонарная желтизна
Над бегом пустых автострад

Л.: Ну, и детский сад это всё же. А если без смеха – как же может быть без интонационных влияний – ведь интонации ловятся всюду – в уличной какофонии, в звуках, в запахах и, естественно, в чужих стихах.

В. : А смотри, ведь в «Шарманщике» Брель слышится.

НО ПАРИЖ, НО ПАРИЖ –
Под шарманку кружишь,
Отражённый жонглирует свет,
И мелькают, вращаясь, колонны Мадлен
В ярком калейдоскопе и окон, и стен –
Где же лучше?
Или там, где нас нет?
Но – старинный тяжёлый сверкающий вальс,
Но – шарманщик,
хоть он – не про нас, не про вас,
Но – вращаются над головой
И огни, и мосты, и река, и коты –
Постой, постой, постой…

Л.: Вроде, ты проникся его интонацией, музыкальностью – и Париж закружился у тебя под шарманку во вполне брелевском духе. Кстати, а что ты скажешь про «Стансы, написанные по пути из Пизы во Флоренцию»? Почему тебе захотелось поговорить с лордом Байроном? Помнишь, как мы ехали через этот скучнейший пейзаж – по болотистому плоскому берегу, даже пляж, и то там нудный – песок, вода непрозрачная, раздевалки понатыканы. Сммый неинтересный кусок Тосканы. Жарко, Нюша на заднем сиденье, превращённом в грузовую площадку, грызла огромную шишку.
В.: Только Байрон ехал из Флоренции в Пизу, а мы из Пизы. Но тут просто само название. У него из Флоренции в Пизу – стихи о любви, а у меня и тема совсем другая – встречи, возвращения, тут просто само название сыграло роль. Мы на этой дороге встречаемся. А Марк Альтшулер заметил, что этот стих повторяет сюжет Бредбери, из «марсианских хроник» – там землянин и марсианин из разных времён встречаются на дороге. Получается, что Бредбери на меня повлиял. Кстати, поэтичность Бредбери в том, что он ничего не объясняет. Вот и мне передалось. Но на это Марк Альтшулер обратил моё внимание. Да, ты ж сама помнишь, как оно писалось, на дороге я записал несколько строчек.
Л. : А всё-таки самый интересный тип влияния и самый сложный нередко возникает, когда человек долго переводит одного и того же поэта, когда старается перевести практически все его стихи, и за время переводов очень сильная возникает эмпатия, сращение, а иногда и резкое отталкивание. Решиться сделать по-русски фактически целиком какого-то поэта можно только, если он очень сильно привлёк не отдельными стихами, а некой целостностью. После того, как ты перевёл практически всю Сильвию Плат, у тебя сильно изменилась собственная манера. Плат – поэт потока, дневникового ежедневного осознания мира. Ты таким совсем не был. Ты был поэтом отдельных стихов. А после переводов Плат потоковость возникла. Последние несколько книг в большей степени – осознание повседневности, нити, тянущиеся непосредственно от увиденного-услышанного, обобщение, возникающее от него, а не наоборот – стих из обобщения. Кстати, у тебя всегда была в некоторых стихах склонность к экспрессионизму, и в поздних стихах Плат ты явно почувствовал сродство с частью своих стихов, но о влиянии речи нет, а платовский способ переработки информации, проявленный в стихах, которые она писала, когда не была на пороге самоубийства, в стихах, в которых отражается повседневное увиденное и остаётся навсегда, определённо тебя подтолкнул в твоих собственных.
В. : Ну, про Плат нечего мне добавить. Мне хочется о Уолкоте сказать. Я считаю, что стихотворения «Ещё даже не остыли следы заката» без Уолкота просто бы не было. Хочется его целиком прицитировать, но больно длинное. Ну хоть этот кусочек.

Вопросительные знаки звёзд:
Ведь не ты по ним, а они по тебе гадают,
И ответ никогда не бывает однозначен и прост –

Поскольку всё простое – сложнее самой сложности,
И нет никакой простоты. Да и кто там знает,
Хуже ли она воровства?
А ручей убегает…

Л.: Да-да. У Уолкота он сам остаётся вопросительным знаком на белой странице. Да, и вообще уолкотовская задумчивость тебе передалась.
В.: Только он восклицательным в стихотворении о наступлении зимы в Нью-Хемпшире. А у меня скорей тут дордоньский пейзаж – южная Франция. А перекличка есть, и как всегда, замечается гораздо позже, чем написано.
Л.: Ну, Дордонь полуюжная. А мне вот что интересно – ведь влияет по сути не сам переводимый поэт, а твоя его интерпретация.
В.: Ну да, на мои стихи влияет не подлинник, а мои собственные переводы.
Л.: А что ты скажешь о Фросте?
В.: Мне кажется, вот в этом стихотворении он есть

Тут нет ни чёрта ни бога,
Горизонт ли, берег – ничей
Только голосом демагога
По гальке – болтливый ручей,
И не разобрать ни слога
Из его бесконечных речей…

И пена его белеса –
Нет в воде отраженья леса.

Тут не конкретные стихи Фроста проглядываются, а скорей его общее отношение к природе.
Л. : Ну, с Фростом у вас сродство в самой основе стиха, – в том, что стих держится на абсолютной конкретности, зримости пейзажа. В твоих лучших стихах это самое главное. А вообще-то, каждый из поэтов, которых ты переводил, как-то на тебя влиял – невозможно переводить, не впуская в себя. А впуская, изменяешься и сам – Дилан Томас, на которого ты так иногда злился, раскрепостил ассоциации…
В. : Ну так каждый поэт – это мозаика влияний.
Л. : Конечно, человек ведь и то, что он видит, и то, что читает, и те, кого переводит.

 

ВАСИЛИЙ БЕТАКИ

ХМЕЛЬНОЙ СТИШОК или ШУТКИ БОГОВ

Пил я с Катуллом. И без языка
Он понял меня, наверно:
Русский стих ему стал доступен, пока
Мы распили кувшин фалерна.
Вино вроде кьянти, только темней,
И не для нашей пьяни!
(А честно – я пожалел бы ей
Даже «Кастелли романи»…)

Катулл – ироничный, умный, живой,
Не зря, озоруя поныне,
Он жёваной обзывает травой
Эпические пустыни:
В стихе есть пейзаж, натюрморт, портрет
И, к счастью, сюжета нет –
Казённых вергилиев скучен бред –
Изгоним в прозу сюжет.
Пустую амфору надо – под стол,
А с ней все истёртые факты…
Да… Рим без греков – и нищ и гол,
Обломанной колонны ствол!
А греки без Рима – абстракты…

Так пил я с Катуллом.
И третий кувшин
Нам важную плюхнул минутку –
Когда мы стали совсем хороши,
Он признал свою давнюю шутку:
Что «Гавриилиаду» ведь он вдохновил –
(Пушкин с хохотом – хлоп со стула) –
Да, евангельский Голубь по правде-то был
Воробушком из Катулла!

С которым, когда Катулл был пьян,
Акма всю ночь забавлялась…
А в том, что Пушкин – такой хулиган,
Гончарова Катуллу призналась.
Вот тут он и понял, что Время – чушь:
Его, чтоб дурить народы,
Сварганил Гермес – «хитроумный муж» –
И Кроносу за поламфоры продал.

Да, шутки богов нелепы. Зато
Я с Катуллом пил за обедом,
(И даже поднёс рюмашку порто
Важным пушкиноведам!)
Пустую же амфору надо под стол,
А влезет – так хоть и под ложе,
Но эту проблему (не так ли, Катулл?)
Решим мы несколько позже:
Пока что надо стишки сочинять,
Отвлёкшись от всякого вздора.
Ну, а с Катуллом опять выпивать,
Возможно, будем нескоро…

27 июня 2011

Advertisements