:

Мария Галина: МОЛЧАЛИВЫЕ ЖИТЕЛИ ГЛУБИН

In ДВОЕТОЧИЕ: 16 on 16.08.2011 at 16:26

Этому стихотворению предшествует частная история, которая длилась несколько десятилетий. По обычной женской дурости не буду уточнять, сколько именно десятилетий она длилась.

Но сначала немножко, как говорится в научных работах, из истории вопроса

Первую подробную сводку морского фольклора о кракене составил датский натуралист Эрик Понтоппидан, епископ Бергенский (1698–1774). Он писал, что кракен представляет собой животное «размером с плавучий остров». По сообщению Понтоппидана, кракен в состоянии схватить щупальцами и утянуть на дно даже самый крупный боевой корабль. Ещё более опасен для судов водоворот, который возникает при быстром погружении кракена на морское дно.

По мнению датского автора, кракен вносит путаницу в умы моряков и картографов, так как моряки зачастую принимают его за остров и не могут отыскать во второй раз. По свидетельству норвежских моряков, однажды молодая особь кракена была выброшена на берег в северной Норвегии.

Далее, Понтоппидан передает слова моряков о том, что кракену требуется три месяца, чтобы переварить проглоченную пищу. За это время он выделяет такое количество питательных экскрементов, что за ним всегда следуют тучи рыб. Если у рыбака исключительный улов, то про него говорят, что он «ловил рыбу на Кракене». (Википедия)

Именно щупальца и заставили систематика Карла Линнея в 1758 поместить кракена среди головоногих и  присвоить ему гордое латинское имя Microcosmus (иными словами, целая вселенная, хотя и маленькая). Линней, кстати, включил в свою классификацию и несколько современных ему  видов рода Homo помимо собственно человека разумного, но это так, к слову.

Однако из второго издания «Systema Naturae» (1766) Линней кракена исключает, и кракен как бы пропадает с научного горизонта: солидные ученые резонно замечали, что появляющиеся и исчезающие острова, водовороты, и гигантские пузыри газа, лопающиеся на поверхности,  могли иметь вулканическое происхождение. Вулканическая активность в этом регионе действительно велика.

Позже – в 1802 году так же недоверчиво встретило ученое сообщество систематику французского зоолога Пьер-Дени де Монфора, который  мало того, что отнес гигантских головоногих к моллюскам, так еще и предположил,  что их существует аж два вида. Монфор, впрочем, относил их не к кальмарам, а к осьминогам, одного из них так и назвал — kraken octopus. Малаколог (специалист по моллюскам) из Британского музея д-р У.-Дж. Рис назвал даже Дени  де   Монфора  «бессовестным негодяем, служившим в парижском музее», поскольку тот якобы утверждал, что 12 апреля 1872 года шесть французских судов, взятых в плен у Антильских островов адмиралом Джорджем Роднеем и конвой из четырех британских кораблей потопили гигантские осьминоги. Было ли это утверждение брошено в шутку, а коллеги его как повод для травли, или это же было сказано на полном серьезе, неизвестно, но карьеру ученого это погубило: Монфор умер в нищете, потеряв научную репутацию.

В 1842 году датский зоолог Япетус Стенструп сделал на заседании скандинавского общества сообщение о гигантских кальмарах и тоже был освистан. Ученые – серьезные ученые, — не какие-то там авантюристы от науки, в гигантских спрутов[1] не верили.

Однако пятнадцать лет спустя, в 1857, тому же Япетусу Стенструпу попадает в руки громадный клюв  кальмара , выброшенного волной на берег Дании в 1853. Этот клюв он сопоставил с клювами других, более мелких представителей этих головоногих и, основываясь на своих измерениях, получил предполагаемые размеры животного. Размеры получились внушительные, так что Стенструп назвал своего кальмара Architeuthis duxсуперкальмар-князь.

В 1861 году гигантского спрута видят – и атакуют – у Канарских островов моряки с французского корвета «Алектон» (в скобках добавлю, что атакуют именно моряки, а не спрут, который качался на волнах и вообще никого не трогал). Спрута на борт поднять не удается, но его зарисовывает судовой художник, а ученые Флурен и Мокен-Тандо делают доклад на заседании Французской академии наук.

*

Есть, однако, загадка.

Да, ученые – приличные ученые – в спрутов, до находки Стенструпа не верили. Зато писатели и поэты вдруг, не сговариваясь, начинают плодить спрутов на страницах своих произведений, и начинается это поветрие вроде бы совершенно неспровоцированно, и главное, еще до того, как мировое научное сообщество признало существование гигантских моллюсков.

«Перед нами была огромная мясистая масса футов по семьсот в ширину и длину, вся  какого-то переливчатого желтовато-белого цвета, и от центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихсякак целый клубок анаконд, и готовых, казалось, схватить без разбору все, что бы ни очутилось поблизости.  У нее не видно было ни переда, ни зада, ни начала, ни конца, никаких признаков органов чувств или инстинктов; это покачивалась на волнах нездешним, бесформенным видением сама бессмысленная жизнь.

Когда с тихим засасывающим звуком она снова исчезла под волнами, Старбек, не отрывая взгляда от воды, забурлившей в том месте, где она скрылась, с отчаянием воскликнул: 

 — Уж лучше бы, кажется,  увидеть мне Моби Дика и сразиться с ним, чем видеть тебя, о  белый призрак!

 — Что это было, сэр? — спросил Фласк.

 — Огромный спрут. Не многие из китобойцев, увидевших его, возвратились в родной порт,  чтобы рассказать об этом.

<…>

Какими бы суевериями ни окутывали китоловы появление этого существа, ясно одно — зрелище это настолько необычное, что уже само по себе не может не иметь зловещей значительности. Оно встречается так редко, что мореплаватели, хоть и провозглашают спрута единодушно самым крупным живым существом в океанах, тем не менее почти ничего не знают толком о его истинной природе и внешнем виде, что, впрочем, не мешает им твердо верить, что он составляет единственную пищу кашалота. Дело в том, что все другие виды китов кормятся на поверхности, человек даже может наблюдать их за этим занятием, между тем как спермацетовый кит всю свою пищу добывает в неведомых глубинах, и человеку остается только делать умозаключения относительно состава его пищи. Иногда во время особенно упорной погони он извергает из себя щупальца спрута, и среди них были обнаружены некоторые, достигающие в длину двадцати и тридцати футов. Полагают, что чудовища, которым принадлежат эти щупальца, обычно цепляются ими за океанское дно, и кашалот в отличие от остальных левиафанов наделен зубами для того, чтобы нападать на них и отдирать их со дна.

Есть, мне кажется, основания предполагать, что великий кракен епископа Понтоппидана и есть в конечном счете спрут. Его обыкновение то всплывать, то погружаться, как это описано у епископа, и некоторые другие упоминаемые им особенности совпадают как нельзя точнее. Но вот что касается невероятных размеров, какие приписывает ему епископ, то это необходимо принимать с большой поправкой.

Часть натуралистов, до которых дошли смутные слухи об описанном здесь загадочном существе, включает его в один класс с каракатицами, куда его по ряду внешних признаков и следует отнести…»

Надо сказать, что Мелвилл в своем описании на удивление точен. Его спрут, иначе говоря, гигантский кальмар, действительно в родстве с каракатицами (и более близком, кстати, чем с осьминогами). Кашалоты действительно охотятся на гигантских кальмаров (а не наоборот!) и действительно обитают на больших глубинах – китобои разбирались в особенностях пищевых взаимоотношений этих гигантов гораздо лучше зоологов. Размеры этих головоногих действительно большие, но вовсе не такие, как это им приписывает Бергенский епископ и т.д.

«Моби Дик» увидел свет в 1851 году. До находки Стенструпа оставалось два года.

*

Понятно, что Мелвилл пишет эту главу (она так и называется – «Спрут»), опираясь на рассказы китобоев.  Не слишком удивляет и то, что он вообще ее пишет – китобои, в отличие от ученых, в спрута верили, а Мелвилл изучал все, что связано с китобойным промыслом, дотошно и подробно.

Странное в другом. Мировая литература становится как бы одержима спрутами.

В 1866 Виктор Гюго пишет своих «Тружеников моря», где про спрутов говорится совершенно ужасное: они, мол, даже не умерщвляют свою жертву, а заживо высасывают ее посредством присосок. Битву Жильята со спрутом Гюго описывает очень драматично (и не очень достоверно) – и, кстати, изобильно ссылается при этом на натуралистов.

«Если допустить идеалы во всех областях – и если цель – создать идеал ужасающего, то спрут – образцовое творение. <…>

Спрут вооружен страшнее всех в животном мире.

Что же такое спрут? Кровососная банка.

В рифах, среди океана, там, где воды его то прячут, то выставляют напоказ свои сокровища, во впадинах никем не посещаемых скал, в неведомых пещерах, полных разнообразной растительности, ракообразных животных и раковин, под глубинными порталами моря, пловцу, которого привлекла бы красота этих мест и который отважился бы заглянуть туда, угрожает неожиданная встреча. Если это случится с вами, не любопытствуйте, бегите прочь. Туда входишь восхищенный, выходишь потрясенный ужасом.

<…>

На одном рисунке в сочинениях Бюфферона, изданных Соннини, изображен осьминог, обхвативший своими щупальцами фрегат. Дени Монфор полагает, что спрут северных широт действительно в силах потопить корабль. Бори Сен-Венсан отрицает это, утверждая, однако, что в наших морях он нападает на человека. Поезжайте на Серк, там вам покажут <…> пещеру в скале, где несколько лет назад спрут схватил и, затянув под воду, утопил ловца омаров. Перон и Ламарк совершили ошибку, усомнясь в том, что спрут может плавать, раз у него нет плавников. Автор этих строк собственными глазами видел на острове Серк, как спрут <…> вплавь преследовал купающегося. Когда спрут был убит, его измерили, – оказалось, что у него четыре английских фута в поперечнике, присосков у него насчитали четыреста. Издыхающее животное судорожно вытолкнуло их из себя.

По мнению Дени Монфора <…> осьминог обладает чуть ли не человеческими страстями; осьминог умеет ненавидеть. В самом деле, быть идеально омерзительным – значит, быть одержимым ненавистью.

Уродство отстаивает себя перед необходимостью своего уничтожения…»

Гюго явно описывает не кальмара, а осьминога, сам же иллюстрирует свое описание (сохранился его рисунок), да и профессиональные художники, иллюстрируя эту главу, также изображают осьминога. Путаница сохраняется, но ясно главное – речь идет об очень большом головоногом.

Чуть позже, в 1869 Жюль Верн, вообще энергично откликавшийся на разнообразные новообнаруженные природные чудеса, пишет свой знаменитый роман «20 000 льё под водой», где чудовищные гигантские моллюски уже во множестве – не по одиночке — нападают на подводную лодку «Наутилус», видимо приняв ее за гигантского кита. Правда, это уже кальмары – как и на самом деле. Они, повторюсь, действительно вступают в титанические схватки с китами.

«Это был кальмар колоссальных размеров длиною в восемь метров. Он плыл задом наперед, с громадной скоростью прямо на «Наутилус», глядя на нас серо-зелеными неподвижными глазами. Восемь рук, или, вернее, ног, посаженных на голове, что и дало этим животным название головоногих[2], были вдвое длиннее тела и все время извивались, как волосы у фурий. Отчетливо виднелись двести пятьдесят присосков, расположенных на внутренней стороне щупалец в виде полукруглых капсул. Временами присоски касались оконных стекол, пустели и присасывались к ним. Челюсти чудовища, в виде рогового клюва такой же формы, как у попугая, все время открывались и закрывались».

Ко времени написания этого романа самый крупный в мире гигантский кальмар еще не был обнаружен. Его найдут только восемь лет спустя у побережья Новой Зеландии. Длина его (вместе со щупальцами) равнялась 17. 4 метра.

И вот срабатывает эта странная симпатическая магия литературы — словно в подтверждение своего существования сразу по выходе этих романов, между 1870 и 1880 гигантские кальмары начали изобильно выбрасываться на берег, особенно в окрестностях Ньюфаундленда.

Именно с тех пор и по сей день литературные гигантские спруты – кракены —  фигурируют как хладнокровные злобные убийцы, абсолютно, принципиально чуждые человеку. Первая научно-популярная книга про осьминогов как раз и выходит в 1875 году, написал ее британский натуралист Генри Ли и называлась она «Осьминог – дьявольская рыба, правда или вымысел», но Кракен уже успевает утвердиться не только как легализованный персонаж зоологических справочников, но и как литературный герой. И даже больше.

У человечества появился враг.

Кто такие уэллсовские марсиане, как не мерзкие кровососущие спруты?

Эта тема так или иначе кочует по страницам научно-фантастических произведений уже ХХ века («Кракен пробуждается» Джона Уиндема, «Дни кракена» А. Н. Стругацкого, «Робинзоны космоса» Ф. Карсака и так далее, перечислять бессмысленно).

Впрочем, главное литературное событие, связанное с кракеном произошло в начале ХХ века, в 1928, когда мистик и визионер, американец Говард Лавкрафт придумал своего Ктулху.

У Ктулху помимо щупальцев есть еще и крылья, но общий вид у него явно кракенский – он огромный, зеленоватый и покрыт слизью. Он, пишет автор, плывущий или же идущий по дну, «воздымался над нечистой пеной, как корма демонического галеона». Впрочем это было очень давно, в незапамятные времена. Сейчас он спит.

Ктулху принадлежит роду Древних. То ли малый бог, то ли пришелец, он лежит во сне, подобном смерти, на вершине подводного города Р’льех посреди Тихого океана. «При верном положении звёзд» Р’льех появится над водой, и Ктулху освободится.

Это все для нас очень важно – и древность, и «глубинный донный сон»[3] сон, подобный смерти, на дне океана, и то, что когда-нибудь он всплывет и тогда наступят последние времена. Или напротив. Наступят последние времена и он всплывет.

Почему именно Ктулху, придуманный в начале ХХ века стал прочным литературным мемом, и благополучно перекочевал в современность, наверное, тема для отдельного исследования. Однако здесь мы возвращаемся к началу – к тому, кто впервые высвистал гигантского спрута из его темного убежища.

*

The Kraken

Lord Alfred Tennyson

(first appeared in Poems, Chiefly Lyrical. By Alfred Tennyson. London: Effingham Wilson, Royal Exchange, Cornhill, 1830. pp. 154, and leaf of Errata).

Below the thunders of the upper deep;
Far, far beneath in the abysmal sea,
His ancient, dreamless, uninvaded sleep
The Kraken sleepeth: faintest sunlights flee
About his shadowy sides: above him swell
Huge sponges of millennial growth and height;
And far away into the sickly light,
From many a wondrous grot and secret cell
Unnumbered and enormous polypi
Winnow with giant arms the slumbering green.
There hath he lain for ages and will lie
Battening upon huge sea-worms in his sleep,
Until the latter fire shall heat the deep;
Then once by man and angels to be seen,
In roaring he shall rise and on the surface die.

Этот сонет с приращением (все-таки 15 строк) написан за четверть века до того, как было доказано существование первого гигантского кальмара. Впрочем, Теннисон, опять же, наверняка был знаком с тем же сводом легенд о кракене Эрика Понтоппидана, епископа Бергенского, и с некоторыми новыми на тот момент научными данными. В частности, с вышедшими тогда же «Основами геологии» Чарльза Лайеля, который, на основании последних палеонтологических находок значительно увеличил возраст Земли, отодвинув день сотворения мира. Исследователи называют среди литературных параллелей также и библейского Левиафана, вынырнувшего в «Утерянном рае» Джона Мильтона. Были, вроде, и другие литературные источники, где упоминается Кракен, например, Ministrelsy Скотта  и Fairy Legends Т. С. Крукера (T. C. Croker), 1828.

Кракен Теннисона, силой слова высвистанный из глубины (все его последователи-литераторы, уделившие внимание этой теме, повторюсь, тоже высвистали массовое показательное явление гигантских кальмаров), несомненно предшествует спруту Виктора Гюго, скрывающемуся «…в рифах, среди океана, там, где воды его то прячут, то выставляют напоказ свои сокровища, во впадинах никем не посещаемых скал, в неведомых пещерах, полных разнообразной растительности, ракообразных животных и раковин, под глубинными порталами моря» (чуть ли не дословное преложение теннисоновского «Кракена», который тоже спит «там, где над ним разбухают чудовищные тысячелетние губки, и в дивных гротах и тайных пещерах машут зеленовато светящимися дремотными руками сонмища гигантских полипов»).

Этот теннисоновский Кракен одновременно немножко Ктулху, ибо в отличие от Левиафана, играющего в морях, он спит и восстанет только в конце времен, лишь в огне последних дней этого мира на зрелище людям и ангелам.

Такое порождение грозного визионерства не могло не найти отклик в сухопутной России, тоскливо тянущейся к неведомым морям и лелеющей в массовом своем сознании огненные образы окончательного, сметающего все Армагеддона, толкиеновской Дагар Дагаррот, Битвы Битв. Неудивительно, что переводов «Кракена» довольно много.

Только предварительный поиск дал несколько версий, одну из которых я привожу тут полностью.

 

КРАКЕН
Внизу, под громом верхней глубины,
Там, далеко, под пропастями моря,
Издревле, чуждым снов, безбурным сном
Спит Кракен: еле зримыя сиянья
Скользят вкруг теневых его боков;
Над ним растут огромнейшия губки
Тысячелетней грозной вышины
И далеко кругом, в мерцаньи тусклом,
Из гротов изумительных, из тьмы
Разбросанных повсюду тайных келий
Чудовища-полипы, без числа,
Гигантскими руками навевают
Зеленый цвет дремотствующих вод.
Там он века покоился и будет
Он там лежать, питаяся во сне
Громадными червями океана,
Пока огонь последний бездны моря
Не раскалит дыханьем, и тогда,
Чтоб человек и ангелы однажды
Увидели его, он с громким воплем
Всплывет, и на поверхности умрет.

(К. Бальмонт «Изъ Чужеземныхъ Поэтовъ», 1908).

Теннисоновский сонет (хотя и пятнадцатистрочный, но все ж один из немногих несомненно удачных его сонетов, говорят критики) здесь переложен белым стихом, да еще нарастил пять добавочных строк, суть, однако, изложена точно – именно за счет этого наращения, поскольку уложить длинные русские слова в адекватную сонетную форму труднее, чем короткие английские.

Не буду воспроизводить полностью остальные переводы (никак не разберусь с нынешним авторским правом, созданным, по-моему, инопланетянами, тайными засланцами, поставившими себе целью удушить современную цивилизацию, поскольку перекрестное цитирование и помещение в культурный контекст есть сама суть культуры). Скажу лишь, что за одним исключением, о котором я скажу позже, это действительно сонеты. Однако, проблему неизбежных искажений и вольностей, возникающих при попытке вместить  английские смыслы в русские четырнадцать строк, каждый решил по-своему.

Морской пейзаж у Теннисона, хотя и несколько преувеличен, но весьма точен. Кракен у него не светится сам, но с его туши соскальзывают еле видимые лучи солнца, над кракеном смыкаются гигантские губки, а в гротах шевелят «руками» гигантские полипы (возможно, актинии), а сам кракен глотает во сне гигантских червей (черви-полихеты – обычные обитатели морского дна).

Первый пункт, по которому не могут сойтись переводчики, это у кого, собственно, щупальца: у кракена, или у окружающих его полипов. На самом деле это вопрос серьезный – если щупальца у кракена, то он и впрямь что-то вроде гигантского кальмара, если у полипов, то каков на самом деле кракен, мы не узнаем, пока он не предстанет в конце мира человеку и ангелам.

Бальмонт здесь идет за оригиналом – щупальцами в тайных гротах здесь размахивают полипы. В переводе Григорий Кружкова появляются вместо гигантских губок сухопутные растения мхи (Чащи губчатых растений/ И мхов его хранят), а щупальца наличествуют именно у кракена и они уже совершенно осьминожьи (…подводный остров дремлет/ И кольца гибких щупалец колеблет). В переводе Дмитрия Шнеерсона (его можно найти в русской версии «Года кита» Шеффера) вопрос о щупальцах как-то сам собой рассасывается (В черноте над ним/ Громадных губок реют купола,/  <…>/ Бурлит медуз прожорливая рать). Медузы действительно принадлежат к гидроидным полипам, и имеют щупальца,  но проблема в том, что в отличие от полипов сидячих, медузы склонны держаться не в глубине, а на поверхности, так что пейзаж несколько меняется, а само сонное царство медленно колышущихся щупальцев и пульсирующих губок подменяется картиной весьма энергичной («бурлит прожорливая рать»). В переводе фантаста Михаила Пухова (фантасты, повторю, кракена очень уважают) над кракеном броней смыкаются губки, а щупальца все-таки у полипов (Из многих потаённых уголков,/Раскинув чутко сеть живых ветвей,/ Полипов исполинских хищный лес.). Добавлю, что Пухов, по-моему, вообще в своем переводе ближе всех подошел к оригиналу.

Есть еще две безымянных русских версии «Кракена», по крайней мере, мне не удалось установить их авторство – один приведен в «Книге вымышленных существ» (Хорхе Луис Борхес Маргарита Герреро), причем кочует из перевода в перевод,  другой – в романе Джона Уиндема «Кракен пробуждается». В первом «…из глубинных, темных нор/  Полипов несчислимый хор/ Протягивает щупальца, как руки», во втором над кракеном переплелись «тысячелетнего века и веса,/ огромные водоросли глубин», а сам кракен оброс кораллами (те же полипы, но в твердой оболочке)  — «На нем многослойную тень рассеял/ Коралловых древ неземной раскид». Итак, вопрос со щупальцами решился в пользу полипов, хотя от перевода к переводу окружение кракена видоизменяется.

Второй вопрос касается пищевой базы кракена.

В оригинале – по Теннисону – кракен лежит, глотая во сне гигантских червей. У Бальмонта – тоже. Правда, он лежит, «питаяся во сне», что выглядит как-то более медицински-добропорядочно. У Кружкова кракен лежит «давая корм ракушкам и полипам» (не иначе, как обильными испражнениями – эта версия восходит, скорее, к первоисточнику: по тому же Эрику Понтоппидану, епископу Бергенскому, за Кракеном всегда следует туча рыб, питаясь его экскрементами). У Пухова кракен «спит <…>, морских огромных змей/ Во сне глотая; но дождётся дня — / Наступит час последнего огня». Гигантские морские черви тут заменены змеями, по-моему, удачно. Морские змеи (множественное от «змея», не от «змей») действительно существуют, и столь же омерзительны для читателя, как и огромные черви. Да и образ похож – что-то длинное, скользкое, страшное и противное. У Шнеерсона «Моллюсками кормясь, он будет спать,/ Покуда пламя, вздыбив толщу вод,/ Не возвестит скончания времен», иначе говоря, пищевая база кракена радикально меняется, к тому же пропадает слово «гигантские», применительно к кракеновой сомнамбулической еде. Тут в скобках замечу, что осьминоги (спруты) действительно питаются моллюсками, своими, в общем-то, собратьями, и твердый роговой клюв им нужен, чтобы разгрызать раковины. А вот кальмары питаются рыбой, для чего им и приданы два дополнительных ловчих щупальца. Гигантские спруты на самом деле – не осьминоги, но кальмары, но кракен – совсем иное дело. Правда, пропадает самая красота – образ страшного существа, в вечной тьме глотающего во сне (как спагетти) гигантских длинных скользких существ. И, опять же, черви (змеи) сами проскальзывают в глотку, а чтобы разгрызть раковину моллюска, требуется некоторое усилие, иначе говоря, какой уж тут сон.

Переводчик «Кракена» из борхесовской «Книги вымышленных существ» вообще лишил его питания, чудовище у него спит, да и только (Тысячелетья Кракен там почиет,/Так было и так будет впредь,/ Пока последний огонь прожжет пучину…). В переводе, приведенном в романе Дж. Уиндема  «Кракен пробуждается», кракен спит «день ото дня жирея,/ На жирных червях морских, / Покуда последний огонь небесный/ Не опалит Глубин…», иначе говоря, еда у кракена правильная, но черви, хотя и жирные, все же не гигантские. Тем самым как бы ставятся под сомнение размеры самого кракена – сколько ему надо этих червей. К тому же мотив «еды во сне» здесь, все же, не очевиден. Но все переводы так или иначе сходятся в одном – однажды он всплывет, чтобы погибнуть в пламени конца мира.

*

Но вернемся к началу этой статьи. Книга, в которой я впервые встретилась с Кракеном, никакого отношения  к поэзии не имела, а имела некоторое отношение к предмету стихотворения, а потом, косвенно, и к выбору моей первой профессии, поскольку гидробиологом я все-таки стала.

Были это «Приматы моря» Игоря Акимушкина – про осьминогов, каракатиц и прочих. Название не совсем удачное, поскольку «примат» — «первый» все-таки касается эволюционно продвинутых видов, а головоногие моллюски рассекали моря еще когда там не водились рыбы.  В море, однако, первенство – штука сомнительная, если только не иметь в виду вернувшихся туда млекопитающих. Морская среда неизменна на протяжение миллионов лет и старые виды оказываются вполне эволюционно успешны – акулы как процветали в древних морях, так и процветают посейчас.

Говорить об интеллекте (а следовательно, злокозненности и харизме) таких узко специализированных головоногих, как кальмары (в том числе и гигантские), на самом деле не приходится, но осьминоги вроде бы существа вполне вменяемые, способны вырабатывать сложные условные рефлексы, распознавать геометрические фигуры и т.п. и отличаются исследовательской активностью – попросту говоря, любопытством.

Причина такой сообразительности – как раз широкая специализация: осьминог питается рыбами, крабами и моллюсками, а каждая из этих добыч требует своего тонкого подхода.

Это вам не глотание во сне гигантских червей.

Опять же в скобках замечу, что Акимушкин, в конце концов, ушел из науки ради ее популяризации, в сущности, ради написания книжек, став a man of letter . Так что кракен если и позвал кого куда-то, то, скорее, в пучину слов.

Так вот, именно в этой книге и был приведен первый прочитанный мной перевод «Кракена». Выполнен он самим Акимушкиным, и, хотя не является сонетом (даже 15-строчным) весьма энергичен: «Бежав от солнца/ в глубины мрака/ ужасный монстр/ корявый кракен»….

У Акимушкина кракен опять же ничего не ест, а только лежит «на ложе из илов зыбучих, / среди полипов жгучих, / червей и звезд ползучих», и вопрос, у кого, собственно, щупальца, остается открытым, поскольку про щупальца тут вообще не говорится. Тем не менее, можно представить, какое впечатление на романтического подростка произвела история про спящее в глубине чудовище – если я помню перевод до сих пор наизусть и если я пишу сейчас эту статью.

Можно еще, наверное, было бы рассказать много странного о кракене и окружающей его тайне – например о том, что спруты были навязчивым кошмаром Ивана Сергеевича Тургенева (чему я в свое время посвятила рассказ, который так и называется – «Спруты»). Или о том, что я несколько десятилетий ищу и не могу найти некую испанскую поэму о нападении спрута на плот с шестью моряками, переведенную на русский и опубликованную в свое время то ли в «Пионере», то ли в «Костре».

Или о «Новом Жюль Верне» Бродского, этом странном и причудливом стимпанке.

Но, наверное, пора мне выполнить, что называется, домашнее задание.

*

09.12.2008 в клубе «Билингва» состоялся Московский фестиваль австралийской поэзии: он же — интернет-конференция Москва-Сидней (Авторы проекта Татьяна Бонч-Осмоловская, Владимир Смоляр, ведущие Татьяна Бонч-Осмоловская, Вадим Месяц, архитектор проекта Любовь Дмитриева, редактор проекта Михаил Бутов, видео-художник проекта Александр Петтай). Каждый участник должен был специально к проекту написать стихи, об Австралии, на худой конец – о море, и не удивительно, что я вернулась к преследующей меня теме Кракена.

Переводить сонет в точности, однако, никакого смысла не было – учитывая имеющееся количество переводов, а вот переложить его, оставаясь в рамках твердой формы – другое дело.

Получилось двадцать строк – точно как в первом переводе у Бальмонта. Но это я не специально. Просто так получилось.

Конечно, немаловажно, что кракен ест  и как он выглядит – но важнее, что конец света уже наступил, и мы ему свидетели.

МАРИЯ ГАЛИНА

КРАКЕН. Из Теннисона

Вот кракен прячется в бездне вод,
он светится бледным светом — и ждет,
когда океан вскипит
(а кто наверх его призовет,
Тот выше царей сидит)

Тогда он, страшный, всплывет со дна
и будет плясать в багряных волнах,
при свете багряных звезд
(торпедоносцы уходят на
норд-норд-вест)

Он есть последний в своем роду,
он ест беспомощную еду
и руки его белы
(и он увидит Полынь-Звезду
средь пламени и золы)

Он будет дрыхнуть в своем гробу
Покуда не изотрут резьбу
машины небесных сфер…
(вот, поднимает к губам трубу
гипсовый пионер)

Автор прилагаемой гравюры французский натуралист Pierre Dénys de Montfort (1766–1820)


[1] Спрутом называют не  только осьминога, но и гигантского кальмара, так что путаница сопровождает этот термин изначально.

[2] У кальмара вообще-то десять  щупальцев, два из них ловчие (это у осьминогов восемь, они так и называются, октоподы).

[3] (©) Нина Садур. Печаль отца моего.

Реклама