:

Хези Лескли: Г-ЖА ЛЕВЕНБЕРГ

In И.О. №4-5 on 27.08.2011 at 15:44

(ПОЭМА В СЕМИ ЧАСТЯХ)

К вечеру, зрение

                                                                              Язык – организованная форма заикания.
                                                                              Маршалл Маклоэн.
 

В старинном доме г-жи Левенберг я видел
пожиравшие цвет комнаты и краски,
пожиравшие цвет
целованным ртом Бога, вальцованным языком хамелеона.
Г-жа Левенберг ведёт зелёный бизнес с пьянящими ароматами
— сад, где реальность – раздавленная роза у пруда 3х4 —
образцовый ад.

По ходу нашего обсуждения прекрасного госпожа Левенберг видит желток.
Ещё немного и он утратит свою красоту, тминный хлеб
примагнитит её.
Пруды желтка с хлебным дном
невидимы, они зримы лишь уставшим от зренья глазам.
Зрение столь сжатое, что сжатие начинает свободно вращаться в траве,
как предмет.
Сжатие –предмет.
Щупальцы без зверя.
Дикая тварь без правил этикета.
Брысь отсюда, тварь
с тяжёлым
немецким
акцентом.
Тварь, оказавшаяся упрямцем.
Со времени чаепития и голода треснул гонг, и его
пришёл починить мускулистый подросток                  ой
какая линия предплечья
язык старухи учится линии молодого прежплечья.
Гонг готов к часу чаепития и голода, но никто не придёт
                                                                                   и никто не пришёл.
Гонг подавляет.
Открытка
с мятым уголком в тяжелобольной траве квартала Борохов, когда с шезлонгов
в Карлсбаде глядит здоровье или одиночество.
В зарослях (чахлые кусты)
пруд с рыбками (рыбёшками).
Разрушеньице.
Пасти воду – не воодушевляет госпожу в её миссии на забитой земле.
У бьющего сладостный и обжигающий бич.
Глумящийся услышит вопль и узрит наслаждение.
На старческой коже полосы сладости и в воздухе – то же самое.
Слишком долго, на наш вкус, проживает она у пруда.
Но наш вкус плох и герметичен. Взгляните на жирное пятно
на поверхности вод, мы будто бы бьём тревогу.
Мы не замечаем гибкое зеркало №1 или, вернее, №2, покоящееся на гибком зеркале №1,
и у каждого зеркала — дочерние отражения, чтоб умножать внешний мир
на тысячу. Излишне,
мы говорим. Излишне. Сосновые иглы – мусор, стрекозы – помеха
и возвращения света – множество упорных переэкзаменовок для
наших солнцезащитных очков.
                              (Мы так хотели промокнуть её кровь детским платочком. Тёмные очки и палка слепца – мы бы не добрались.)                                                                                           Неожиданно
мы обнаруживаем, что солнечные очки непроницаемы, и по ошибке мы перевели
раздражённое постукивание как свет. Требуется избражение
дома,
покинутого жильцами, и следует предположить, что они перебрались в один
                                    из двух ближайших городишек. Следы
их пребывания всё ещё свежи, и надо полагать, что именно их исчезновение
                                    переводит звук в свет
(постук в мерцание). По мере того, как улетучивается свежесть,
                                    у гостя отекают суставы пальцев, и к месту, где находятся старые следы (от коих свежесть и т.д.)
поспеет приглашённый госпожой следователь и найдёт отпечатки
                                    сведённых пальцев гостя.
Госпожа Левенберг поднимает жёлудь, поднимает
катушку белых
ниток.
Она войдёт в свой дом.
Гость в рыцарском костюме
и при пистолете, инкрустированном изумрудами, будет ждать её
в самом нутре дома,
в его сердце.

Между пианино и
шпионящими глазами кота
послышится пение, подобного которому не слыхал ещё сад.
Шорох пули,
сгибающееся тело.
Быстро погибнут предметы в саду,
предметы, чьё существование придано им силой зрения госпожи.
В один из дней, когда душа не взволнована, под одним из дубов
я вспоминаю соловьиную песню:
«Вид гостя –
ключ к дому».
 

Посланцы
Гиватаим – место пребывания
многих богов,
прекрасных и могучих.
Бог больших обманов сидит на дереве
в квартале Борохов и помахивает пешеходам
разумными пальцами.
Бог маленьких обманов сидит на другом дереве (темнее,
согбеннее)
и кидает в них камни.
Кто они – эти прохожие?
Духи бешеных собак?
Рабы бесконечной сезонной случки?
Посланцы госпожи?
[Она всё ещё (вопреки предостережениям) имеет обыкновение натравливать мысль на видимость, мозоль на ухоженный газон. И эти мелкие
сражения в саду питают госпожу. Эти мелкие
сражения оттягивают её конец.]

Разве я вижу сигнальные огни. Нет, нет, это спички,
зажигаемые в темноте
на мгновение.
Разве я вижу босые ноги,
остатки сандалии, перо с клочком кожи, содранным с лодыжки
летучего посланца.
Заметно, — говорит следователь, — что ремешок сандалии был порван не раз и скреплён надёжным, многоцелевым клеем (перья клеели тем же клеем).
Клейкими пальцами следователь помахивает в сторону пешеходов.
                                                                  Пешеходы
продолжают страшный свой путь.
Продолжают, продолжают, они не замечают помахивающие пальцы обманщика.
Это плоды, — говорят они
в душе, которой стал мерзок их страшный путь, —
это отвратительные плоды, шевелящиеся на ветру.

Ужасная болтовня следователя
Знакомец наш, дражайший римлянин Сенека,
вииновный
в убийстве драмы грека по имени Софокл.
Убийство — это склонность литературная по сути.
Движения убийцы – одушевленье
синтаксиса,
синтаксиса, в котором больше от возвышенной
прозы, нежели от дешёвой поэзии.
Возьмём, к примеру, предложение:
«Я вижу дом».
Я – рука блуждает в воздухе, слепая.
Вижу – рука различает нож прежде глаза.
Затем она видит, и собственное зренье
из необъяснимой симпатии
делит со взглядом.
Дом – рука находит место облокотиться, точку опоры.
Сквозь растопыренные пальцы заметен
посверк рукоятки ножа
— песнь славословия
самой себе.
Между я и вижу существует бесконечный непроизнесённый словарь,
тянущий нас против воли в разверстую бездну между вижу и дом.
При втором и третьем прочтении
я разбираю, что связь между предложением
и видимым действием
излишне скоропалительна.
Возьмём, к примеру, предложение
«Огонь пожирает всё».
Огонь – рука, морочащая материя, созидающая и истребляющая.
Пожирает – ест, видит, принимает,
питается движением, красотой, объектом.
Огонь пожирает и пожираем,
рука уничтожает и наказуема.
Как мелкий мошенник-недоумок, я использую
дешевизну поэтических козней,
её мягкотелую податливость и её милостивое
отношение к милейшему заметателю следов
вернусь ко всему – единство всего,
рука и рукоятка ножа,
рука, которая вовсе не рука,
и рукавица, которая не носок и не
плавки.
Перед моими глазами стоит метафора
брошеной машины, которую следователь
нашёл запертой изнутри, а на заднем
сидении – буханка хлеба на матерчатой
салфетке (матерчатая салфетка, хлеб),
в левом уголке матерчатой салфетки (матерчатая салфетка, хле-ле-ле-ле-ле-ле-ле-ле-ле-ле-ле-леб)
в направлении водительского сидения
(ближайшее селение находится на изрядном расстоянии отсюда)
вышиты неумелой рукой
инициалы Г.Г. Попытается ли следователь сначала расшифровать
смысл написанного или полезет за красой уподобления,
застынет на мгновение, неподвижный и задыхающийся,
а после скажет – не-не-не-не-не- понимаю,
это не полотняная салфетка, которой я промокал в детстве слюни и не бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу-к-к-к-к-квы, которые я боготворил в юности.
                                                                  Не понимаю.
                                                                                             К-к-куда я еду.


Ученики

Словарь, где слово «палец» упоминается всего лишь                                                          через страницу от слова «пистолет»,
это словарь, излагающий нам историю госпожи и её удивительной жизни,
а также историю пальца и историю поджидающих палец животных,
засевших в каждом углу,
в дверях каждого дома,
в углу каждого
ящика.
Стреляющие пальцы в темноте направлены
к жаркой жиле
животного,
называемого «шея».
По привычке я зову определённую вещь
«собака».
Намордник на свои уста я надеваю, чтоб не произнести единственное слово, которое я не хочу услышать.
Служебная собака видит ускользающее от моих глаз:
миска                  два лимона                  червивое яблоко                   мёртвая муха.
Я снимаю намордник и говорю: «Голос!»
Колёса дома поскрипывают в темноте.
Госпожа очищает воображаемый обод от вулканического пепла.
Говорит:                  Нельзя ли мне положить
голову на подушку                  нельзя ли мне дотронуться до стола
можно ли мне пнуть стул
нет, не могу                  я могу положить голову на стол
пнуть лицо следователя
раздавить пальцем муху.
— Привет тебе, дорогой пальчик.
— Привет, привет, маленькие мошенники.

Кусты, принципы – пассаж
Газон, трава, кусты, деревья.
Зелен мех кошачьего трупа в зарослях кустарника,
                              зелены считаннные часы комара.
Дом сделан из штукатурки и мягкого камня.
А сад, наоборот, сделан
только из штукатурки.
Пальцы ног гостя касаются жильцов сада.
Их исключительные краса и непроницаемость
не вводят в заблуждение гостя, чей единственный дар – чуждость.
Садовой мебели место в саду.
Домашней мебели место дома.
Грязным подштанникам гостя место в бельевой корзине.
Место пистолету в ящике, вечно в каком-нибудь эдаком дерьмовом ящике
                                                            с хлопьями пыли
и несколькими дурацкими письмами.

В вечерний дом прибывают гости
в одеждах восхитительного качества.
Лужица вина, летящий бокал.
Из-за хорошего воспитания мы не обнажаем мотивы,
и лишь одно осталось ещё добавить:
пока гости покидают место
в своих превосходных машинах,
покойник уходит гораздо
достойнее, тихо, на цыпочках.

Покой и голод. Холодный виноград.
Замороженный бесёнок на стрелке
холода
в четыре часа в пассаже.
Придёт собака.
Приди накрашенным как женщина.
Как здоровье твоей жены.
Я холост и одинок.
Ты снова обманываешь, обворожительная мразь.
Покой и голод, белая рукоятка.

Этой ночью
линейка воды измеряет наши принципы.
Этой ночью мы, решительные и бессердечные,
разрушим мнимое единство,
раздавим жильцов сада и жильцов дома, соблазним
своими грубостью и мужеством, дом и сад станут вечными врагами.

Дом
Этот стол – не стол.
Его четыре ножки, упирающиеся в пол, и в основание, и в хрупкую поверхность,
устойчивы, но менее, чем моё опровергнутое утверждение.
Этот стол – открытая страница.
Палец, принадлежащий ногтю, процарапавшему квадрат плитки –
палец мороза,
периодически пихаемый в ноздри
злокозненных божков, но остающийся
холодным, хладным,
и обладающий кругозором подстреленного крота.

Этот стол – открытая страница,
истлевшая.

Лес, уничтоженный до закопчённых лысин, мёртвый стол,
голодная листва, резиновые звери в чаще.
Тайные приклеиватели жевательной резинки к потолку стола
помнят ужасную бесконечную минуту в лифте,
освещённом драгоценным светом голова придавлена
                                                            к искривлённой никелированной трубе
в пустом автобусе

                              Иллюстрирует рука,
                              поёт разум.
                              Бракованная труба
                              и палец безглазый.
Квадрат плитки обрамляет жестокую картину: разбитый мрамор,
хлебные крошки, отпечатки ботинок сентиментальных гостей,
шум разорванного шнурка, волочащегося по домашней пыли,
                                                            вылезшие волосы
примерных граждан – владельцев домов, красивей и великолепней,
чем это воздушное жилище.

Стол
Я не назвал бы это смущением      или      сомнением.
Когда я подошёл к квадрату стола, к стойкому и непримиримому квадрату,
к квадрату взаправду стойкого стола,
не было во мне ни смущения, ни сомнения.
Я услышал протяжный свист.
Дерьмовый контакт в одном из проводов моей рации
Нехороший контакт в одном из проводов моей рации
Неправильный контакт в одном из проводов моей рации
Неточный контакт в одном из проводов моей рации

Я потянул за ручку ящика.
Ящик открылся.
Всё соединено клеем      или      всё соединено кнопками?
Когда я их выдернул, то заметил, что они оставляют после себя ржавые нимбы.
Любая собака заметила бы эти ржавые нимбы, оставляемые кнопками в ящике стола, после того, как их выдернут.
Я втыкаю одну из кнопок себе в палец.
Начнётся ли заражение крови?
Скоро ли начнётся заражение крови?
Я отправил разрушительных посланцев и жду их возвращения.
Внезапно поверхность стола засияла,
и я понял, что пребываю за гранью этой жизни.
Я принял сей факт попросту и без изумления.
Я не любопытствую, куда приведёт меня новая жизнь,
мне это совсем неинтересно.

Перевод с иврита: Гали-Дана Зингер.

Реклама