:

Мих.Бар-Малей: КОНЕЦ СВЕТА

In 1995, :1 on 28.03.2012 at 17:29

В тот последний день Вадим Курицкис, репатриант из Балашихи и инженер по крупным кабелям, перемещался по Старому Иерусалиму, а за ним ковылял, крупно матерясь, его 15-летний сын Родион, неспособный к труду и учебе. Мама Броня и сестра Ксюша уехали на неделю в Ашдод, где нежились, падлы, в древних волнах Средиземного моря, а им завещали распродать четыре кастрюли зи нержавейки, битое молью знамя 242-го мотострелкового полка, антикварный бронзовый примус, испанские сапожки на меху и старенький пионерский горн. Рюкзаки громыхали на сучьих улицах, пропахших мочой и духами, солнце лупило Курицкисов по мордасам, кругом торговали одни чучмеки-арабы или другие палестинцы кавказской национальности, похожие на цыган, хрен их знает, в пятнистых платках на усатых харях, с кальяном — булькающей глистой во рту, с медной посудой и деревянными христами. И никто, бляди нерусские, не хотел советских товаров, кроме кастрюль и примуса, те-то ушли за 30 шекелей, а песцовые сапожки с горном? А боевое знамя? А?
Кривая дорога вытащила их из Старого Города через овраг под гору, на которой повыше еврейского кладбища белела высокохудожествен¬ная русская церковь, вся в маслинах, лавровом листе и укропе. Четко пахло благодатью. Полгода назад, перед самой репатриацией, Вадим с Родионом крестились в Балашихе. Крестным был директор Савельев, а крестной — Евдокия Коган, бухгалтер из СП.
— Пойдем, сынок, на гору, — сказал Вадим Курицкис. — Может там, наверху, добрые люди, а не эти черножопые.
Наверху, под самой толстой оливой, вернее, даже маслиной, тусовались туристы, в шортах и кинокамерах, а рядом араб или палестинец, тоже хрен его знает, пас крашеного верблюда или наоборот. Потный Родион мыча и отдуваясь, вынул из рюкзака знамя с испанскими сапогами. Туристы молча отвернулись, а погонщик харкнул в сторону метров за семь, не хуже своего верблюда.
— Доставай, Родя, горн, — крикнул тогда старший Курицкис. — Проперди им, гадам, напоследок чего-нибудь пионерское.
Родион, неспособный к груду и учебе, впихнул в горький рот пыльного воздуха и затрубил отбой, да так, что у верблюда опал горб и сразу началось светопреставление.
Шибануло гарью, небо, задрожав, запылало и стало сворачиваться по краям, как газета, в правом углу еще мелькнуло название — «Едиот ахронот».
Из-за угла вышел Иегошуа Га-Ноцри, босой, в рваном хитоне, с православным крестом на сирой груди. На закорках у него сидели Мастер и Маргарита, а на поводке, как пес, бежал очень маленький Понтий Пилат, стуча золотым копьем. Из-за газеты опять полыхнуло, и оттуда посыпалась известка с камнями. Где-то кричала полицейская, а может, пожарная сирена.
— Спасибо вам, господин Курицкис, — божественным голосом сказал Иегошуа Га-Ноцри. — Век вам этого не забуду. Он говорил по- арамейски, но совсем понятно.
Понтий Пилат, насупившись, ковырял копьем в носу. Прекрасная Маргарита из-за плеча Иегошуа подмигивала смущенному Родиону, но Мастер, в полосатой пижаме и засаленном берете, смотрел на него брюзгливо и без любви. Туристы, лопоча на нерусском языке, трещали камерами.
Но тут из-под сгоревшей газеты показалось новое небо, очень похожее на прежнее, только гораздо ровнее, светлее и серее, и, окутанный этим небом, Иегошуа со своей свитой ринулся к Старому Городу, ступая по плитам еврейского кладбища. Тотчас же плиты опрокидывались, разбрасывая комья сухой земли, и оттуда поднимались старые евреи, в кафтанах и лапсердаках. Новый ветер развевал их пейсы, как флаги. Покойники метко плевали в спину Иегошуа, но бежали за ним толпой к замурованным воротам городской стены, стряхивая по пути землю и бормоча какие-то лозунги или ругательства.
Гора, на которой стояли Курицкисы, вдруг опустилась так, что они чуть не упали. Все холмы вокруг тоже выровнялись, а овраг, наоборот, поднялся, вровень с бывшими холмами. Замурованные ворота сами собой раскрылись, и в проем рванули сварливые мертвецы со своим Иегошуа, Мастером и Пилатом, а с мусульманского кладбища под самой стеной начали подниматься арабы и другие лица кавказской национальности, в тюрбанах, с кофейником и кальяном под мышкой. На том месте, где стояли золотая и серебряная мечети, засверкало очень красивое здание с колоннами, в котором Вадим Курицкис сразу признал корпус бывшей Ветеринарной академии, где теперь разместилась балашихинская мэрия. Оттуда исполняли чайковскую музыку и над музыкой взад-вперед порхали небольшие, но очень симпатичные ангелы.
Ураганный ветер разносил сажу и обугленные клочья газеты над бесконечной равниной. И тогда наконец, схватив в охапку горн с сапогами, Вадим бросился к новому зданию, а сзади стучал сандалиями Родион, подъяв к тверди знамя 242-го мотострелкового полка.
В это же время — хотя, позвольте, время-то кончилось — ну как бы параллельно с этим, что ли — мама Броня с сестрой Ксюшей на ашдодском пляже увидели, как под могильные раскаты пионерского горна море целиком откатилось от берега, всасывая по пути песок и валуны, оголяя рыхлую гальку, а потом с ужасающим свистом встало, превратившись в трехсотметровую водяную стену, и эта совершенно черная исполинская волна, заслонив солнце, двинулась назад к берегу. Волна швырнула их, плачущих, под себя, но тут, уже совсем мертвые и страшно удивленные, они поняли, что вода ушла навсегда, и вокруг расстилается соленая темная равнина. На ней, прямо из сырого песка, вырастали стремительные деревья с фруктами, битой птицей и всяческой галантереей, и толпа мертвецов, визжа, ринулась собирать невиданный урожай, и только знакомый пляжник, владелец рыбного магазина, отстегивая ласты, сказал печально, с грузинским акцентом: «А моря-то больше нет!»

Advertisements