:

Азриэль Шонберг: НА ЛОНЕ МАЧЕХИ ЗЕМЛИ

In 1995, :1 on 28.03.2012 at 18:31

Три этапа основного цикла развития
русскоязычной литературы в условиях Израиля (1950-е – 1990-е)

Трудно-нетрудно представить житье-бытье в Израиле 50-х.
Маленькая бездомная страна, всеми фибрами чемоданов своей души стремящаяся в океан лагеря социализма. Но моря этого океана были портами закрытыми. Иосиф Виссарионович вдруг и неожиданно сменил карты, и Израиль оказался в тенетах капитализма. Смешно, не правда ли? Смешно, смешно.
В полях с комбайнов звучали песни русские. В кибуцах портреты Сталина висели. За невыход на первомайскую демонстрацию с работы увольняли. А воевали на стороне акул с Уолл-Стрита, двуспального Левы, петуха под колпаком Марианны.
Впрочем, я вынужден предупредить – заметки эти будут носить характер необъективный, случайный и категорически ненаучный. Неоскорбительные выпады, полупроверенные сведения и даже анекдоты о друзьях-товарищах выстроят строки этих заметок.
Островок Израиль не сумел войти в воды соцлагеря, но плавсостав его и пассажиры его не отрывали тоскующего и непонимающего взгляда от Страны Советов. Компартия процветала, работала система «Спутник», замечательные образчики соцреализма и переводились на иврит, и поступали тоннами в магазины сети LEPAC, в которой основными держателями акций были члены ЦК КПИ. Один из них, Яаков, с восторгом рассказывал, как в день получения товара, за дверьми магазина выстраивалась многометровая змея-очередь.
Интересна и сама история появления LEPAC’а. «Леванти паблишер компани» была создана по инициативе Томаса Манна и целью ее было распространение советской литературы на Ближнем Востоке. Уж если Томасу Манну такое в голову пришло, то что требовать от наших старших братьев, для которых Советский Союз являлся спасителем мира от национал-социализма. О лагерях, о судьбе Антифашистского Комитета, о расстреле еврейских поэтов они не желали знать, почти так же, как не желали знать о концлагерях во время войны.
Идея Томаса Манна провалилась. Арабским странам наплевать было на соцреалистические шедевры, и осталось только одно государство, где LEPAC выжил. Израильские коммунисты ловко оккупировали магазины этой сети, и поступающие книги на продажу, превратились в перекачку средств ИКП, ибо все доходы шли ей. И так было до Горбачева, пока от LEPAC’а не потребовали платить, после чего ему пришлось объявить себя банкротом.
Неотношения с СССР для многих сослужили хорошую службу. Огромная англоязычная переводческая компания скупила всю советскую научную литературу, аннотировала, собирала заказы и издавала. Сие могло бы показаться пиратством, но компания дей¬ствовала в рамках закона, ибо Советский Союз подписал международ¬ное соглашение о копирайте только в марте 73-го. Некий школьный учитель стал отцом израильских учебников по естественным пред-метам, просто-напросто передрав советские школьные учебники.
Или вот еще случай с одним композитором. Он, и не он один, списывал с советских грампластинок мелодии и выдавал за свои. (А что? Советские у советских не сдували – проверенное, оно надежно, т.е., безопасно. Попробуйте спеть подряд Орленка, Каховку, Железняка и Чайку! Помню карикатуру 50-х – из зала кричат автора, а у занавеса драка композиторов – это была моя песня). Но вот вдруг нашего композитора обвиняет в плагиате американец, т.е. что получилось – советский сдул у, а наш-то и не знал.
Однако – была ли здесь, в Израиле, русская интеллигенция? Была. Я и сам еще застал безукоризненного Бориса Соломоновича Вассермана, добрейшего Валерия Залкинда, польских евреев, ставших подданными русской культуры. Однако – была ли здесь, в Израиле, русская литература? Журналы на русском языке, издававшиеся на средства Сохнута, МИДа, религиозных или политических организа¬ций суть бледнолицые братья газетно-бумажных листовок. Никто из казалось бы возможных авторов (прошу прощения за странность выражения) не засучил рукава, не натянул манжеты, не заглянул в нарукавники. Довид Кнут, один из достойнейших поэтов русского зарубежья, переехав в Израиль не опубликовал ни одной строки.
Если быть честным, был, был автор, жил здесь, в Арцейну, писал здесь, получил известность на Западе, одна из его книг «Путешествие в страну Зэка», изданная в престижном Издательстве им. Чехова, была первой из череды мемуаров о советских лагерях, блестящий публи¬цист, стоящий в дверях философии, Марголин, так и не стал израиль¬ским автором – вот, когда бы он описал достижения сталинских трак¬торов…
И так уж получилось, что единственными литераторами, прозаи¬ками и поэтами, пишущими на русском языке, оказался небольшой кружок людей, которых можно было назвать графоманами, когда бы не некоторые особенности их творчества.
Это были в основном люди интеллигентных профессий – врачи, юристы, архитекторы, инженеры, бежавшие от большевиков, от нацистов, и от кого только не бежавшие. Они имели карманные часы, жилеты, двигались размеренно, пили чай, много читали, любили в кругу своем порассуждать, они носили толстые обручальные кольца. У них не было обычая оплевывать друг друга. Они любили друг друга, поддерживали связь, обменивались стихами и взаимовосторгались.
Они не искали славы в русской литературе, не соотносили себя с ней, не мечтали о публикации в «Огоньке» или «Крокодиле». Они не соотносили себя с Россией вообще. Обладая знанием нескольких языков, они продолжали писать по-русски, но их отношения с могучим (вечнеет все) носили характер «без взаимных обязательств». Они ничего не обещали русской литературе, ей они были глубоко безразличны. Интересно и то, что первые их книги появились лишь в начале 70-х, когда началась алия из СССР.
Яров (?), Аркадий, Л.Лиор (Либман), А.Аркадин (И.Цетлин) и другие собственно и есть первый этап развития русскоязычной литературы в Израиле.
Наиболее плодовитым среди них был доктор Цетлин. Первые три сборника его стихов были опубликованы в Брюсселе еще до войны –

…Я думал, мама, ты меня поймешь.
Тебя молил я, точно Бога.
Но ты в меня вонзила острый нож,
Чтоб зрела мутная тревога.
О мама, мама, я ведь пригвожден —
Ничем души не успокою.
Ужели ты, в чьих муках я рожден,
Меня убьешь своей рукою…
(Из сб. «Настроение», Бр.,1934)

Эти стихи – поэтический манифест поэта, еще находящегося под влиянием русской поэзии.
Мне известны семь книг И.Цетлина, изданных в Израиле: две книги прозы – роман «Голодные годы» и сборник рассказов «Правда об Израиле», научно-просветительский труд «Государственный строй и общественные организации в Израиле», остальное – стихи. В прозе мы могли бы найти много интересного, но предпочтем поэзию, что позволит опубликовать несколько законченных произведений, а не вырванные из текста отрывки.
Но прежде стихи другого автора – Аркадия – из книги «Тропою грома. Стихи и автобиографическая повесть» (Т-А.1968):

Прошу прощенья я,
Народ мой и читатель.
Совсем недавно с милостью божьей,
Я прибыл в край наш возражденный,
Еще не знаю в совершенстве
Звучанья языка нашего сладость,
Но излеваю я души моей еврейской
Радость и страданья
На русском языке моем.
На языке изгнанья.



А.АРКАДИН (И.ЦЕТЛИН)

НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ

Я хочу вам причинять не боль, а радость,
Я хочу, чтоб жили вместе вы со мной,
И вкушали нашей жизни сладость,
Как бывает между мужем и женой.
Мы так близки, мы так духовно сходны,
Разделяет нас невидимый барьер,
Потому что наши действья несвободны,
Всем влюбленным и счастливым не в пример.
Не тянуть веревку с двух сторон должны мы,
А отбросить бы ее туда, где хлам.
Всем легко понять, что мы давно любимы,
И скорей, скорей сойтись бы надо нам.



СОЮЗ СЕРДЕЦ

Ты родилась не там, где я родился,
Твой путь иною трассой пролегал,
Но ни один тебе так не годился,
Из тех, кто рьяно сердце предлагал.
Мы созданы судьбою друг для друга,
Случайно в прошлом крепко не сошлись,
И счастлив я, что ты – моя подруга,
Что общие пути для нас нашлись.
Я много радостных минут изведал,
Я видел много столь желанных лиц,
Но в этот миг узнал я, что победа
С тобой одной бывает без границ.
Теперь шагаем, сомкнутые рядом,
На мир глядим, чтоб светлая лазурь
Навек своим безоблачным нарядом
Манила нас для счастья – не для бурь.
Я шлю привет тебе, – жених невесте, –
Теперь с тобой не буду я один.
Я знаю, славный друг, мы будем вместе,
Украсят годы поздний блеск седин.



ВОЗДЕЙСТВИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА

Есть в человеке электричество,
Как в женщине, так и в мужчине,
Когда любовь, Ее Величество,
Сверкает вдруг по той причине.
Два пола бурно увлекаются,
Бросают свой влюбленный взгляд.
Их токи быстрые касаются
И шлют сигналы им подряд.
Толчками неги озаряемый,
Людской изменчив организм.
Он весь иной, неузнаваемый,
Свой переживший пароксизм.
Мы ищем звоны неизвестные
Глубоких чувств людских сердец.
В мозгу даны им клетки местные,
И тайный импульс – их венец.
Есть в человеке электричество,
Как в женщине, так и в мужчине,
Когда любовь, Ее Величество,
Сверкает вдруг по той причине.



ПУСТЫНЯ

Пустыня кругом, пустыня кругом,
Ни капли живительной влаги.
Здесь полный и флоры и фауны разгром
Из древней пугающей саги.
Здесь дюны желтеют огромным ковром,
И пляшут пески, как в дурмане.
Белесое небо блестит серебром
На грустном туманном экране.
Верблюды качаясь идут чередом,
И песня араба стихает.
В песках его счастье, и здесь его дом –
Другого жилья он не знает.
Воют шакалы у падали там,
Орел пролетает крылатый.
За караваном идет по пятам
Разбойник пустынь бородатый.
Ужас, смятенье, безбрежная грусть –
Дали песчаной судьбина.
С нею я связан. Услышит и пусть –
Проклятье неверного сына.



ПЕРВОБЫТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Он мчался по деревьям вскачь,
Качая дико головой.
Он издавал звериный плач
Иль безрассудный резкий вой.
Срывал он листья и плоды,
Врагов дубиной убивал,
Искал в источниках воды,
С ладони жадно испивал.
Он был бездомен, гол и зол,
И в джунглях буйно он царил,
Внедряя страха произвол
Среди мартышек и горилл.
Безумье глаз, его клыки
Пугали львов, пантер, слонов,
Он крокодилов у реки
Убить камнями был готов…
Сырое мясо жадно ел…
Всех тех, кого он убивал.
Тогда плясал, нескладно пел
И шкуру жертвы одевал.
Не знал он жалости к другим,
Не знал законов и молитв.
Он защищался, был гоним
Среди насилия и битв.
Вокруг него и день, и ночь
Кошмары разные плели.
Он убегал от смерти прочь
На лоне мачехи-земли.
В природе есть один закон —
За жизнь борись, коль ты рожден.



АРБУЗ

Хоть он старик (не карапуз),
Любил покушать он арбуз.
Когда совал он в рот кусочки
Без остановки и без точки,
Не ел арбуз, а просто жрал
И даже корку пожирал.
Какие страшные последствья,
Какие ужасы и бедствья
Свалились тут на старика,
Расскажут правнукам века.
Он бегал тут, он бегал там
По неприсутственным местам.
В горячке резкой дизентерьи
Росло, росло число бактерий.
Арбуз беднягу доканал
И в гроб несчастного вогнал.

Бывает, лопают обжоры
Арбуз и прочих фруктов горы.
И что же? Граждане, поверьте, —
Они бегут навстречу смерти.



ПРОКАЗНИК

Когда мне было восемь лет с излишком,
Не слыл тихоней и инертным слишком.
Я лазил часто по покатой крыше,
Торчал я на столбах повыше
И забирался в те пещеры,
Куда не входят суеверы.
Короче говоря, считаясь сорванцом,
Я не считался сам ни с мамой, ни с отцом.
И вот, случилось то, что не должно случиться,
И по сей день во мне кипит души частица.
А дело было так.
Я, не долюбливая почтальона,
Как подлинный босяк,
Решил беднягу довести до боли и до стона.
Я выкопал десятки рвов
На маленькой тропинке,
Собрал я много зелени с кустов
И уложил ее во рвы посерединке.
Я ждал, что будет с почтальоном,
К паденью мной приговоренным.
И видел я в воображеньи —
Летят все письма при паденьи,
Летят соседские пакеты
И все столичные газеты.
Что может быть проказ милее,
Мечтал я, жертву не жалея.
Но тут случился ужас, ужас:
Бежал мой папа понатужась,
Бежал по узенькой тропинке,
Неся в руках с сиропом крынки.
Свершил он неудачный скок,
Разлил из крынок сладкий сок,
Разбил и локти, и колени,
Как будто был бойцом в сраженьи.
Кричал я: «Папа, что с тобою? !»
И слезы потекли рекою.
Кричал: «Соседи, рядом рвы!
По тем местам не шляйтесь вы!»
Убрали в госпиталь папашку,
А мне избили братья ляжку.
С тех пор боюсь я сорванцов,
Похожих больше на глупцов.

Реклама