:

Лука Лейденский: БУРНАЯ ЖИЗНЬ ПИНХАСА ГЕРШЕНЗОНА

In ДВОЕТОЧИЕ: 18 on 24.08.2012 at 23:48

Досужий путник, проходивший жаркой осенью 1894 года по небольшой улице Calle Piedad в центре Буэнос-Айреса, мог бы обратить внимание на вывеску «Casa de compra y venta», т.е. Дом купли и продажи. За этим пышным именем скрывалась лавка старьевщика; если бы у гипотетического соглядатая достало времени понаблюдать за ней, он вполне мог бы увидеть ее хозяина и работника (в одном лице) – немолодого еврея – раскладывающего свой немудрящий товар, пьющего местный чай или (вероятнее всего) починяющего что-то из свежеприобретенных обносков в рамках предпродажной подготовки. Вряд ли кому-нибудь из реальных или гипотетических тогдашних или нынешних свидетелей пришло в голову, что перед нами – отец одного из лучших наших историков литературы, Михаила Осиповича Гершензона – а, между тем, – так оно и есть. Сегодня (эта интонация отзывается согласным гулом многих поколений предков) я расскажу вам его историю.
В некрологическом очерке о Гершензоне Ходасевич уделяет один абзац его семье: «Кончая гимназию, Гершензон мечтал о филологическом факультете, но отец не хотел и слышать об этом. В восьмидесятых годах, да и позже, для филолога было два пути: либо учительство, либо, в лучшем случае, профессорство, иначе говоря — служба по министерству народного просвещения, для еврея неизбежно связанная с крещением. Старик Гершензон был в ужасе. Михаила Осиповича отправили в Германию, где он поступил в какое-то специальное высшее учебное заведение по технической или по инженерной части. Там пробыл он, кажется, года два — и не вынес: послал прошение министру народного просвещения о зачислении на филологический факультет Московского университета вольнослушателем. Потому вольнослушателем, что в число студентов попасть не мечтал: под процентную норму подходили лишь те, кто кончал гимназию с золотой медалью; у Гершензона медали не было. Но тут произошло нечто почти чудесное: из министерства получен ответ, что Гершензон зачислен не вольнослушателем, а прямо студентом. Причина была простая: на филологический факультет евреи не шли, и прошение Михаила Осиповича было в тот год единственное, поступившее от еврея: он тем самым автоматически подошел под норму. Однако эта удача обернулась для Гершензона бедой: отец, вообще недовольный упрямством Михаила Осиповича, никак не поверил в «чудо» и решил, что Михаил Осипович уже крестился. Кончилось дело если не родительским проклятием, то во всяком случае — полным отказом в деньгах. Только мать наскребла на дорогу от Кишинева до Москвы» (отсюда).
С присущим ему злым озорством, Ходасевич переменил здесь действительные роли гершензоновых родителей. Мать, Гитля Яковлевна, женщина жесткая, властная и практичная, регулярно высказывала в письмах свои опасения, что один из сыновей примет христианство или женится без ее разрешения – и почтительному потомку приходилось ее настойчиво разубеждать: «Ведь Вы не раз боялись, что <…> я крещусь; тогда Вам было бы еще стыднее»1; «Жаль, что, будучи в Кишиневе, я не пошел с Вами в синагогу и не поклялся, целуя Тору, что ни в кого не влюблен и ни в этом, ни в будущем году не собираюсь жениться ни на Mlle Гиршберг, ни на ком другом; тогда Вы, может быть, верили бы мне. Как же Вы не хотите понять, что если бы я питал к этой девушке какое-нибудь чувство, и хотел его скрыть от Вас, то летом ничего бы не стал Вам рассказывать о них? И, кроме того, в сотый раз говорю Вам, что если я полюблю кого-нибудь и решусь сделать предложение, то раньше напишу или скажу Вам, хотя, может быть, и не послушаюсь – это зависит от того, какие резоны Вы будете приводить» 2. Насколько можно судить, Гитля Яковлевна была в гораздо большей степени, чем ее муж (не говоря уже о сыновьях) погружена в мир еврейской культуры, религии и обычаев – в частности, она совсем не писала по-русски (хотя читала и говорила), а только на идиш.
К слову сказать, благословленная литературой матрица сюжета, в которую Ходасевич помещает своего покойного друга (тиран-отец, сын-вундеркинд и мать со слезой) оказывается в этом случае чрезвычайно живучей: эта же история с отцовским проклятием повторена в комментариях М. А. Чегодаевой к воспоминаниям матери, Н. М. Чегодаевой-Гершензон: «Самоуправство сына вызвало негодование отца. Он тотчас же представил себе, что филолог не чем иным, как только педагогом, быть не может и, чтобы занять место хотя бы чуть выше учителя в хедере, должен будет креститься. Старик проклял сына и запретил ему показываться к себе на глаза. Все университетские годы в Москве Михаил Осипович содержал себя сам, давая уроки (впрочем, мать тайком от отца посылала ему небольшие деньги)» 3. Характерно, что в 1960-е годы сама Н. М. Чегодаева-Гершензон, отвечая на вопрос О. Дешарт о биографии своего отца, пересказывала семейную сагу в совершенно другом психологическом ракурсе, хотя также с упоминанием отцовского гнева: «Родители его, женатые по сватовству, плохо жили между собой. Из-за этого детство его было безрадостным. Дети (М.О. и его старший брат Александр — впоследствии известный детский врач в Одессе) постоянно становились свидетелями тяжелых семейных сцен. Оба они обожали свою мать и брали ее сторону в ссорах родителей. Подросши, М.О. понял, что был к отцу несправедлив. Его отец— Пинхос Иосиф Гершензон не получил никакого образования. Не имея склонности к торговым делам, он был вынужден, по условиям жизни евреев в России, заниматься различными коммерциями, в которых неизменно терпел неудачи, вызывавшие упреки жены, — умной, темпераментной, но «земной» женщины, расчетливой хозяйки дома. Среди тех предприятий, которые затевал отец О.М., помню о каких-то виноградниках, о приобретенном им пароходе, который ходил по Днестру. И то и другое принесло лишь убытки и породило серию семейных драм» 4.
Сам Гершензон, чрезвычайно скупой на автобиографические подробности5, оставил (кроме почти официальных curriculums vitae) один незаконченный черновой текст, укладывающий дополнительные штрихи на тусклый семейный портрет:
«Мы жили в большом уездном городе, в семи часах пути от уездного города N. Отец мой держал на комиссии земледельческие орудия, и склад их находился при нашем же доме. Он был человек желчный, геморроидальный, с больной печенью, добрый к другим и раздражительный в семье, причем человек совершенно бесхарактерный. Малейшая неудача в торговых делах надолго лишала его спокойствия; тогда он ходил мрачный, молчаливый, по ночам не спал, большую часть дня проводил в своем кабинете. Случился ли в городе пожар или обокрали кого поблизости, и он терял сон и аппетит. Насчет здоровья мнительности был необыкновенной, был суеверен и больше всего боялся смерти.
Мать во многом представляла его контраст. Необыкновенно-умная, смелая, решительная, с истинно-добрым и любящим сердцем, она пережила тяжелую жизнь. Часто в зимние вечера, когда отец уезжал по делам, или читал у себя, — вымыв нам раненько головы и уложив в постельки под нагретые у печки одеяла (я вспоминаю далекие, детские года), — присаживалась она к нам и рассказывала о своей покойной матери, такой же страдалице, о своем безрадостном детстве, о том, как против воли выходила замуж, как перебивались они в первые годы ее замужества» 6.

Официальными документами, свидетельствующими о биографии отца Гершензона, мы практически не располагаем: сохранилось свидетельство, выданное 12 июня 1859 года мещанину Литинского уезда местечка Яновы Гершензону Пинхасу-Иосифу7 Львовичу об окончании еврейского казенного Винницкого училища8, в украинском архиве разыскана запись о бракосочетании его с Гитлей Яковлевной в 1869 году9; в 1872-м он был причислен в кишиневские уездные 2-й гильдии купцы10; в архиве сына отложились также отдельные бумаги, запечатлевшие эпизоды его финансовых неудач – доверенности, выданные жене на управление магазином11 и запутанные бумаги о взыскании долга с графа Викентия Павловича Лубенского, вероятно, подготовленные им в качестве частного поверенного12. По сути, могущий быть описанным этап его биографии начинается в 1891-м году, в самый разгар кратко упомянутой его внучкой истории с пароходом.
Это было небольшое судно с гордым именем «Пионер», ходившее по Днестру: история сохранила не только упоминание о нем в очерке днестровского судоходства, но даже и открытку с его изображением. Обстоятельства его приобретения и эксплуатации покрыты туманом, но зафиксированный в анналах владелец днестровской эскадры Ясский неоднократно упоминается Пинхасом Львовичем в качестве делового партнера. Мы впервые сталкиваемся с этим судном, когда оно, фигурально выражаясь, столкнулось с капризами молдавской погоды — и Гершензон-старший, представляющий собой, честно сказать, типичного героя Шолом-Алейхема, рассказывает о случившемся своему якобы проклятому сыну:

М<естеч>ко Рашков. 29 октября 1891

Дорогой сын Миша!
Вот уже четвертый день как я нахожусь в заточении, я прибыл в субботу утром в М<естеч>ко Каменки, пассажиров и багажа было туда достаточно и я предполагал простоять там до Воскресенья для очистки парохода, а в Воскресенье в 12 часов выйти в Рашков где, в виду ярмарочного дня, я надеялся иметь много пассажиров; из Рашкова я полагал отправиться в М<естеч>ко Резины в 4 часа пополудня с таким расчетом, чтобы к 8 часам вечера прибыть в Резины, где в этот день была годовая ярмарка и там я мог бы иметь очень много пассажиров до Бендер, вообще в этот путь я надеялся заработать очень много, но все мои предположения оказались разрушенными ледоходом, начавшимся ночью с Субботы на воскресенье: вставши в воскресенье на рассвете я увидел на Днестре сильный ледоход, у меня мурашки по телу прошли от одной мысли, что я должен оставаться оторванным от дома на таком далеком расстоянии, а главное в глуши, где нет порядочной мастерской для ремонтирования парохода; прождав до 10 часов и не видя перемены я решился отправиться в Бендеры, но дошедши до Рашкова отстоящего от Каменки на 17 ½ верст я убедился в невозможности дальнейшего следования. Решившись остановиться в Рашкове до перемены погоды, мы более 2 часов разбивали лед пока нам удалось подойти к берегу и поместиться так, чтобы носившиеся с ужасной силой громадные льдины не могли повлиять на целостность парохода.
В понедельник в 9 часов утра я заметил спадение воды, опасаясь, чтобы пароход не оставался на сухой почве я распорядился отодвинуть его от берега в глубь речки, но пока успели обрубить вокруг парохода нанесенный почти до окон лед, пароход остался одною стороною на сухом; я вынужден был пригласить посторонних рабочих и бревнами сдвигать пароход на 3 с лишним аршина от берега, но это не так легко удавалось – рабочие и матросы проработали до самого вечера, пока это было сделано. В течении этого дня было видно ловкость и отчаяние некоторых матросов. Наконец вечером началась перемена погоды, начался сильный ветер с юга, я надеялся, что утром сегодня мы будем иметь возможность отправиться в путь, но к утру ветер до того усилился, что решительно невозможно выйти на палубу. Я пишу это письмо в 8 часов вечера. Ветер бушует с такою силою, что качает пароход стоящий на якоре как люльку, я боюсь, чтобы он не оторвал пароход от якоря и не снес крышу с палубы.
Я заканчиваю это письмо в среду в 11 часов ночи в г. Дубоссары, я сегодня с 8 часов утра после проведенной мною в сильном беспокойстве ночи, решился отправиться в Бендеры, на пути во многих местах мы встретили большой ледоход, через который мы с трудом пробивались и наконец теперь прибыли в Дубоссары и остановились здесь на ночлег и если погода не ухудшится, то я надеюсь завтра в 9 часов вечера прибыть в Бендеры.
Особенностей у меня никаких нет, я уже более недели не видел ни твоих ни Буминых писем. Я здоров.
Желаю тебе здоровья и успехов в науках. Целую тебя много раз, любящий тебя твой отец
П. Гершензон

Одну новость могу тебе сообщить: Герш Ярошевский с ума сошел и находится в Харькове на излечении12а

Этот трагический документ, травестийно рифмующий бедную посудину с «Титаником» и «Ермаком», интересен своими деталями: впечатляют не только зачатки литературного таланта его автора, но и трогательное тождество синтаксических обычаев с сыновними: у М. О. Гершензона любимым знаком препинания будет точка с запятой, а основной интонацией станет именно такая – ритмически монотонный нарратив, скупой на повышение тона. Что же касается самого сюжета, то человеку, знакомому с классической еврейской литературой, трудно ожидать хэппи-энда – и точно, из следующих писем становится известно, что злоключения мореплавателей только начинаются:

17 ноября 1891 «Нехотя я остановился с Пароходом в Бендерах на зимовку, вследствие того, что сломался Вал в Машине, к счастью, он сломался так, что его можно починить, Пароход уже очищен, рабочие рассчитаны, Машина разбирается – и на этой неделе разборка Машины будет окончена. Завтра приедет Речной Начальник который, который <так> обещал мне дать казенные снаряды для вытяжки Парохода на берег; и завтра буду у него и по вытяжке парохода я поеду домой» 14

В Бендерах он остается на несколько месяцев – сначала дожидаясь компаньона, чтобы оценить масштабы бедствия и обсудить план починки («Я здоров и о деле я пока ничего положительно писать не могу, потому что Ясский еще не приехал из дому, а когда он приедет я надеюсь мы покончим вопрос о пароходе» 15); потом, раздобыв чертежи поврежденной детали, он едет с ними в Одессу к изготовителю, где сталкивается с вопиющим примером коррупции:

«Поездка моя в Одессу была малоуспешна, я обратился к Фридриху с чертежем Вала, там измерили Вал по чертежу и забрали у себя справку, по которой оказалось, что этот Вал уже им заказан Ив. Сербовым. Старшие Давида Фридриха посоветовавшись между собою заявили мне, что Вал обойдется мне в 230 руб; я тут же заявил им, что это имеет целью заставить меня обратиться к Ив. Сербову, имя которого они произносили не раз во время совещания из другой комнаты, при этом я им показал письмо Сербова и убеждал их, что обращение мое непосредственно к ним имеет целью не иметь между нами посредника, они после этого покраснели до корней волос и ограничились лишь просьбою обратиться к Ив. Сербову. Другой же Одесский завод Vectels вовсе Валов делать не станет» 16

Тем временем в жизни семейства случаются какие-то финансовые тяготы, о которых у нас нет сведений – дело в том, что переписка родителей Гершензона сохранилась не полностью, а часть наличествующих семейных документов написана на идиш, которого я не знаю – поэтому об обстоятельствах дела можно только догадываться. Факты же таковы, что весной 1892 года родители вынуждены продать или сдать в долгосрочную аренду собственный дом в Кишиневе и подыскивают квартиру там же или в Бендерах. Неутешительные реляции о плаваниях починившегося парохода («последний рейс был плохой, едва ли он дал нам руб. 30 прибыли, но убытка он наверное не дал; приехавшие из Кишинева в четверг Евреи передали мне, что Порт скоро откроется – дай-то Бог!» 17) пропитываются к осени каким-то античным пессимизмом: «Поездка моя в Аккерман принесла убыток вследствие неразработанности пути, я говорил со многими местными жителями и все говорят, что можно зарабатывать если совершать правильные рейсы и не вести себя подобно Льву и Адольфу18, которые раз приходили, а 3 раза по расписанию не пришли и Пассажиры ожидавшие их вынуждены были разъезжаться кто как мог, да кроме этого никто к ним не имел доверия, чтобы послать с ними хоть на 10 руб. товара, по всему пути они должны мелкие суммы и не отдают» 19.
19 октября (sic! – коллега Страннолюбский многое усмотрел бы в этих странных сближениях) судьба наносит окончательный удар, о котором М. О. Гершензону пишет уже не отец, а брат:
«Вчера я не мог написать тебе, так как Пионер пришел только в 6 часов вечера. Каково было нам ждать его целый день, да еще без телеграммы, ты легко можешь себе представить, так как сам испытал это. Причина опоздания та, что вчера утром часу в седьмом, когда на штурвале сидел Ясснецкий, он задремал и пароход наскочил на берег: сломалось левое колесо, находящиеся на левом крыле каюты (буфет, ледник и т.д.) и погнулся вал. Кое-как дотащились сюда и теперь пароход пойдет только в четверг, т.к. необходимо все это исправить. Рейсы в течении прошлой недели были очень плохи: в оба рейса вышло всего 60 нумеров. Объясняется это тем, что многие не знали и не верили, что Пионер опять ходит в Сороки. Воды достаточно, и можно надеяться, что теперь пассажиров и особенно груза будет достаточно. Только бы не скоро Днестр замерз» 20. После этого вопросы каботажа и навигации в семейной переписке постепенно сходят на нет («<…> пароходным делом похвалиться не могу, заработка нет, а неприятностей по горло» 21), а к весне 1893 года исчезают вовсе – в мае семейство перебирается в Одессу22. Не исключено, что смена обстановки в сочетании с пряной атмосферой портового города толкают главу семейства на неожиданную авантюру.
В первые месяцы по окончании пароходной эпопеи Пинхас Львович по привычке пытается придумать способ быстрого обогащения; так, в частности, М. О. из Москвы сообщает среди прочих новостей брату: «В четверг я получил письмо от папаши, где он просит меня как можно скорее разузнать насчет кустарного дела и даже немедленно выслать ему образцы» 23. Несколько месяцев спустя в отцовских письмах ненадолго появляются упоминания о какой-то негоции, связанной с железом: «Дорогой Миша! Поздравляю тебя с днем твоего рождения и от всей души желаю тебе здоровья, счастья и всякого благополучия. У меня все еще нет ничего особенного, относительно железа – мне и сегодня ответа не дали. Целую тебя много раз любящий тебя твой отец. П. Герш» 24. В начале лета в семействе воцаряется непривычный мир – и, вослед М. О., уезжающему в Москву после каникул, летит благостное письмо брата: «Войдя в столовую, я застал такую идиллическую картину, которой, по твоим словам, ты был свидетелем на прошедшей неделе: мамаша сидела на своем обычном месте за самоваром, а папаша возле нее, у короткого края стола – они пили чай и мирно беседовали. Такие хорошие отношения продолжаются и сегодня тоже (не сглазить бы только!)» 25.
К концу июля в переписке появляются первые тревожные нотки: «Дорогие родители! Меня крайне удивляет Ваше долгое молчание; еще более я был удивлен и обеспокоен, когда сегодня приехал ко мне Дорфман и рассказал, что еще до сих пор не получил от папаши денег, которые ждал самое позднее в понедельник, а также ответа на телеграмму, посланную еще в понед.» 26. Из спешного письма матери следовало, что заминка в сердечных делах: она решительно не одобряет намерений старшего сына жениться на Б. М. Лазаревой. Михаил Осипович отправляет в ответ ласковое увещание («Дорогая мамаша! Ваше письмо от 25-го я сегодня получил. У меня сердце обливалось кровью, когда я читал его» 27 etc) – меж тем хитроумный дипломат не только в курсе этих намерений, но и всячески их поддерживает и благословляет. Здесь нам остается только гадать – послужила эта история с антиматримониальными выступлениями матери последней каплей, переполнившей чашу терпения отца – или (что вероятнее) коварный план был приготовлен заранее, но в один из последних дней июля Пинхас Львович, взяв с собой небольшую сумму денег и попрощавшись со старшим сыном, отбыл в неизвестном направлении. Несколько дней это держалось в тайне, но ко второму августа весть достигла Москвы.

«Только что мне принесли ваше письмо. Вы не только не имели права скрывать от меня отъезда папаши, но не имели права не писать мне обо всем, что происходило раньше, хотя бы в двух словах. Эту глупую привычку давно была пора бросить. Я был бы более готов встретить такое известие, и оно не свалилось бы на меня внезапно, как теперь; то, что я знал или предполагал, не могло меня приготовить к нему.
Я три раза перечитал твое письмо, чтобы уловить впечатление, под которым ты его писал: таково ли оно, что папаша уехал на время, и в Бессарабию, и торговать? Или ты ждешь чего-нибудь худшего? Ты не пишешь, куда он взял билет и где он хотел быть первое время. Меня успокоило то обстоятельство, что ты пишешь и о себе; от этого письмо получило довольно спокойный характер. Но даже в лучшем случае – дело скверно. Мамаша права: если он потеряет сколько-нибудь денег, что очень вероятно, то будет стыдиться приехать домой; а если и этого не будет – то легко может заболеть – и не напишет. Да будет ли он вообще писать? это самый важный вопрос. В таком состоянии, в каком он уехал, у него может явиться желание до поры до времени порвать с нами всякие сношения. Этого, как видно, боишься и ты, потому что пишешь: «я только хотел бы, чтобы он сдержал слово и писал». Мамаша же очевидно придает и всему делу гораздо больше значения, чем ты: она уже думает о том, кто поедет просить его вернуться домой. Чего в самом деле следует бояться? Если б уже видеть первые строки от него! Взял ли он мой адрес? Бог знает, сколько пройдет времени, прежде чем он напишет, а я буду думать, что с ним уже что-нибудь случилось. Мы должны условиться, что как только один из нас получит письмо, он немедленно должен известить другого» 28.

Письмо, по счастью, не замедлило и спустя несколько дней было получено в Одессе и препровождено в Москву:

«6/18 августа 1893 г. Генуя.

Дорогой сын Бума!
Пишу теперь вкратце, а через несколько дней напишу тебе обо всем более подробно. Я теперь еду в Аргентину и надеюсь прежде на Бога, а потом на свои способности зарабатывать деньги для того, чтобы сделаться из лентяев и пьяниц – хорошим мужем и дельным человеком. Мне уже, кажется, пора очнуться от летаргии, в которую меня погрузила мамаша, но скажу словами правоверных: все к лучшему. В одном прошу мне верить, что уезжаю не с целью бежать от мамаши, я не настолько злопамятен, да притом во мне давно выработалось мнение, что человеку должно быть дорого все то, что принадлежит ему по праву или обязанности; этим воззрением я руководствуюсь, и буду руководствоваться во всю мою жизнь. Хотя воззрения мамаши относительно меня не таковы, но я ее прощаю лишь потому, что человек не в силах вырвать свое сердце, когда оно его <так> болит. Скоро отходит пароход и поэтому я должен сократить письмо.
Проездом через Вену, я условился с фабрикантом спичек Фиртом , чтобы он посылал мне свои произведения по получении от меня письма, через его посредство я буду иметь много других предметов, дорого стоящих в Аргентине, итак, мой дорогой, прощай до следующего письма; по прочтении этого письма пошли его Мише, я не имею возможности теперь ему писать. Передай мой поклон мамаше и всем родным. Пусть мамаша продаст дом удовлетворит долги, и если она не нашла дома для доходов, пусть живет с наличных и нисколько не беспокоится за будущее.
Целую тебя с тем же умилением, как при прощании на Одесском вокзале. Любящий тебя твой отец, никогда не забывающий о своих обязанностях по отношению к своему семейству, а особенно к своим детям.
П. Гершензон» 29

Буря, поднятая им, была неописуемой, но наблюдать ее мы можем лишь в одном измерении – письма брата за эти дни до нас не дошли, а письма матери, напомню, написаны на идиш – поэтому судить об их содержании приходится по подробным ответам Михаила Осиповича. Генуэзское послание добралось до него 15-го августа – и в тот же день он писал матери:

«Ваше письмо с папашиным я сегодня получил. С тех пор я как будто сплю и не чувствую боли. Поэтому не удивляйтесь краткости моего письма. Моей первой мыслью было отправить вам телеграмму, что я выезжаю. Но потом я рассудил, что если бы вы этого хотели, вы написали бы; к тому же я мало могу помочь, а теперь мне надо работать уже не для себя одного и оставаясь здесь, я принесу больше пользы, потому что все еще надеюсь кончить сочинение, которое может быть что-нибудь даст мне и вам. Если вы хотите, чтобы я приехал, то телеграфируйте по адресу: Москва, Знаменка, дом Сергеева, Гершензону, и я немедленно выеду.
Насчет вас, мамаша, я не могу отсюда дать никакого совета. Напишите мне, на чем порешите. Относительно папаши я думаю вот что: глупо было бы вас утешать, но я не теряю надежды увидеть его. Он едет верно не один, а дорогу переносят и более слабые люди. Когда будет известен его адрес, надо будет неотступно просить его вернуться и предлагать ему денег. А до тех пор надо узнать немедленно адрес Исаака Каминера30 и послать ему заказное письмо, где кое-что объяснить и просить у него, чтобы, если может, узнал где папаша, не говоря ему ничего, извещал нас о нем. Если папаша будет жив и здоров и от него будут письма, то в Мае месяце, когда окончатся мои экзамены (так как Бума окончит только осенью) я поеду туда, где он будет. Я мог бы поехать и теперь, мне дадут теперь, если похлопочу, свидетельство о зачете 8ми семестров, но тогда я может быть (только может быть) испорчу свою будущность. Если вы решите, что надо так сделать и что есть надежда, что я упрошу папашу вернуться, то я готов. Тогда надо будет только ждать известия, где папаша поселится. <…>
Стыд, о котором Вы пишете, есть ничто в сравнении с нашим горем, пусть он Вас мало тревожит. На людях бывает еще больший стыд. Ведь Вы не раз боялись, что папаша наложит на себя руки, или я крещусь; тогда Вам было бы еще стыднее. Постарайтесь успокоиться, не думайте, что папаша не вернется; я на это твердо надеюсь. Мало ли мужей уехало в Аргентину, а жены остались дома, да еще без средств к жизни. Вспомните, сколько раз Вы выражали желание разойтись с папашею и жить с одним из нас, тогда Вы поймете, что у нас есть одно большое горе: не то, что папаша уехал, наша семья распалась, у Вас мало денег, а то, что папаша где-то далеко, один, может заболеть и умереть. Вот наше главное горе, а Вы себе делаете из него несколько: стыд, мало денег, дом разрушился и т.д. А насчет этого главного горя Ваши слезы не помогут. Надо надеяться и ждать известий. Не обвиняйте себя и нас в выезде в Одессу, потому что и в Кишиневе мы не давали бы папаше начать торговлю, и он сделал бы то же самое, как теперь, чтобы доказать, что он мужчина . Я не обвиняю ни Вас, ни его: и Ваше, и его поведение объясняется вашим воспитанием и вашей предыдущей жизнью, а за это никого нельзя осуждать. Главное – постарайтесь успокоиться насчет папаши, а на счет себя Вам совсем не надо горевать, потому что Ваша жизнь теперь может быть будет лучше, чем прежде; Вы сами много раз говорили, что в Вашей жизни с папашей было мало радости» 31.

К этим же дням относится недатированное письмо Михаила Осиповича брату – текст, изобличающий в авторе редкое благородство и трезвость ума; на секунду сойдя с кафедры докладчика (или, если угодно, спрыгнув с кладбищенской стены), хочу сказать, что Пинхас Львович должен был гордиться своими сыновьями:

«Я далек от мысли обвинять тебя, что ты дал папаше уехать – верно, что он или уехал бы тайком, или наложил бы на себя руки. Если он мог решиться на такой поступок, то мог и покончить с собою. Как ни жесток этот поступок по отношению к нам, он, в моих глазах, искупает много его грехов. Так поступил бы на его месте каждый мужчина, в котором есть хоть капля самолюбия и который смотрит на вещи так же, как он. Разве мы не понимали, как больно ему должно было быть, когда мы говорили ему о его неспособности в торговых делах? Но иначе мы не могли поступать. В июне я однажды откровенно говорил с ним об этом; я старался ему объяснить, что дело идет вовсе не о том, умен ли он или нет, трудолюбив или любит лежать на печи (вот в чем была ошибка и жестокость мамаши: она говорила ему именно это, как я, может быть и ты, ни упрекали ее за это), а в том, что он не имел специальной способности к торговле, к осторожности, недоверию и обману, без которых она немыслима; я приводил ему в пример себя, как такого человека и сказал, что разница между нами та, что я поставлен в такие условия, когда мне нет надобности прибегать к торговле, а он принужден к этому обстоятельствами; поэтому он не должен находить в наших словах ничего оскорбительного – напротив, такая неспособность делает только честь человеку, а должен избегать торговли. Человек, выросший при других обстоятельствах, согласился бы с этим, но он, с детства привыкший видеть в торговых удачах показатель ума и ловкости, не мог не оскорбляться, когда мы говорили ему, что он не может иметь успеха в торговле.
Теперь все это не нужно. Я не могу плакать, мне просто невыносимо тяжело, как если кошмар давит во сне. Впечатление тяжелого сна – вот все, что я испытываю. Я даже сравнительно спокоен. Вероятно, он едет не один, а с какими-нибудь русскими же евреями; этот далекий путь переносили более слабые люди, чем он. О двух вещах мне теперь страшно подумать: что он теперь едет, едет где-то далеко, по морю, больной от морской болезни, и будет так ехать еще долго, 10-14 дней, и второе – как он ступит на берег, в чужой стране, одинокий, без дела, с горстью денег – у него не останется больше 400 – 450 рублей. Вот когда ему будет тяжело. Я вспоминаю последний раз, когда его видал, — неужели последний?
Может быть, из следующего письма мы узнаем больше. В этом письме нет намека на возвращение когда бы то ни было; сказано только, что он будет высылать деньги. Адреса нет, пока это еще понятно; прибыв на какое-нибудь место, он вероятно напишет адрес. Идут ли из Генуи пароходы прямо в Аргентину, или в Нью-Йорк? Меня сводят с ума свистки паровозов, которые я услышу каждый раз – это езда, путешествие, а он едет, едет. Где он мог взять заграничный паспорт?» 32.
Спустя день или два почта принесла следующее письмо Пинхаса Львовича:

Барцелон <Барселона>, 19/7 августа 1893 г.

Дорогой сын Бума!
Из Генуи мы выехали пароходом Duca de Galiera вчера в 5½ часов вечера, и в течение ночи была малая зыбь, к утру она увеличилась, многие из пассажиров, состоящих большею частью из итальянцев (их на Пароходе более 1000 семейств) поехали в Ригу33. Мне стало невыносимо дурно, и я принял 10 гран Бромистого аммония и это успокоило меня. Сегодня мы прошли берегом Тулон и Марсель и к 7 часам вечера прибыли в Барцелон, отдавши якорь на рейде. Мы ожидаем посещения санитарной полиции, которые должны по осмотре парохода разрешить посещение пассажирами города, о впечатлениях я тебе сообщу с следующего пункта стоянки, так как я спешу приготовить письмо до прибытия санитаров, через которых я сумею отправить это письмо в случае не разрешения ими посещения города. Итак, будь здоров и счастлив и передай мой поклон мамаше, Мише и всем нашим. Целую тебя много раз. Любящий тебя твой отец
П. Гершензон34

Следующей точкой маршрута были Канарские острова: 120-футовый трехмачтовый «Duca de Galiera», берущий на борт 98 пассажиров первого класса, 108 второго и 784 третьего, построенный в 1883 году, принадлежавший итальянской компании «La Veloce — Società Anonima di Navigazione Vapore», заходил туда, чтобы пополнить запасы топлива, провизии и воды35. Оттуда было отправлено последнее письмо перед трансатлантическим переходом:

Лас-Пальмас, 23/11 августа, <18>93

Дорогой сын Бума,
От Барцелона мы уехали в Субботу, против Воскресенья в 3 часа утра и прибыли в Лас-Пальмас в 4½ ч после обеда; во всю дорогу от Барцелона была сильная качка на Океане. Многие пассажиры падали в обморок, многие рвали, больницы на пароходе, как мужеская, так и женская, переполнена больными. Я отделался лишь расстройством желудка. Нам осталось еще 12 дней плавания до Буэнос-Айреса. В Лас-П. мы простоим 6 часов для погрузки угля и товаров. Письмо это я отправлю через местную полицию, которая скоро явится для санитарного осмотра. Больше пока писать не о чем. Кланяюсь мамаше, Мише и всем нашим.
Целую тебя много раз любящий тебя твой отец
П. Гершензон36

Покуда массивное судно со средней скоростью в 15 узлов движется к Южной Америке, вглядимся повнимательнее в пункт его назначения37.
Еврейская эмиграция в Аргентину начинается около 1889-го года, когда несколько семей выходцев из Подольской губернии, добравшись до Буэнос-Айреса, заключили договор с представителями правительства об обработке обширных участков земли в провинции Санта-Фе. Договор этот оказался невыгодным для поселенцев и был позже расторгнут и перезаключен с землевладельцем Палазисом. На принадлежавших ему землях были организованы две колонии – Муазвиль (Moisesville) и Мониготес (Monigotes). Межконтинентальная почта ходила медленно – но письма первых колонистов, добравшись до неприветливой родины, произвели здесь изрядный фурор. События развивались прямо на глазах – за весь 1889 год в Буэнос-Айрес прибыло до 800 евреев из России; в следующем же году тема эмиграции в Аргентину обсуждалась по всей диаспоре.
«Исстрадавшаяся мысль русского еврея мечется теперь между Сциллой и Харибдой, на пути к искомому выходу наталкивается на путеводную таблицу, гласящую: направо – Аргентина, налево – Палестина. Но Палестина – удел мечтателей, тешащихся утопией о восстановлении еврейской национальности, а Аргентина… Аргентину злая мачеха-судьба позаботилась окутать в такую непроницаемую мглу, что напуганная мысль не смеет идти дальше и продолжает метаться в заколдованном кругу» 38, — писал один из публицистов два года спустя; другой вторил ему: «У этих эмигрантов экспромтом возникает какое-то болезненное, не знающее удержу стремление эмигрировать. Чем оно, это стремление вызвано, какие факторы давали ему развитие – часто сам собирающийся эмигрировать не может объяснить ни себе, ни другим… Достаточно самого слабого толчка, одного поощрительного слова, самого темного, подчас чисто фантастического известия из С. Америки, или Аргентины, чтобы тлеющий огонек эмиграционного стремления превратился бы в сильный пламень…»39. Третий подводил промежуточный итог дискуссии: «До сих пор в умах евреев царит на этот счет какая-то неопределенность; каждый, собирающийся эмигрировать в Аргентину, переживает постоянные сомнения на счет своего будущего в далекой стране; каждый страшится каких-то особых затруднений, с которыми ему придется там столкнуться. А противники переселения в Аргентину еще более стараются напугать воображение несведущей массы различными страхами о дикарях, о борьбе с ними, о тамошних революциях, о постоянных столкновениях между национальностями и т.д.» 40.
Здесь в аргентинский сюжет вмешивается историческое лицо: еврейский миллионер и филантроп Морис де Гирш. На рубеже 80-х и 90-х годов ему в голову приходит монументальная идея – выкупить у частных землевладельцев обширные угодья в Аргентине и создать на них сеть еврейских земледельческих колоний (прообраз будущих кибуцев). Барон обстоятельно принимается за дело, выслав своих эмиссаров для предварительных переговоров с правительством и латифундистами, но слух о его планах мгновенно распространяется по всей южной России – и тысячи доселе колеблющихся потенциальных хлебопашцев собираются в путь: «Одна только весть о затеваемом деле барона Гирша воспламенила весьма многих. Появились рассказы, вымышленные факты, описания и слухи, слухи ложные, распространяемые разными искателями приключений и, к глубокому сожалению, они нашли себе веру в еврейской массе. Вам, вероятно, известна та эмиграционная горячка, которая охватила наших евреев в прошлом году. Тысячи евреев, распродав за бесценок свое имущество, отправились без гроша в кармане в Берлин, где начали осаждать местный комитет» 41.
Таким образом, весь обстоятельный план колонизации оказался с самого начала под угрозой и схему приема и размещения эмигрантов приходилось менять прямо на ходу: вместо специально отобранных делегатов, привычных к крестьянскому труду, обладающих запасом денег и внутренне готовых терпеть трудности, на аргентинский берег один за другим высаживались люди, находящиеся в самом плачевном состоянии и решительно не приспособленные к предстоящим лишениям. Один из доброжелателей барона с грустью констатировал: «Не надо забывать, что находящиеся теперь в Аргентине 3 000 переселенцев очутились в ней вопреки воле барона Гирша, еще до утверждения правительством колонизационного проекта. Эти эмигранты состоят главным образом из всякого сброда, который имеет слишком узкое понятие о своих задачах и обязанностях. Ему казалось, что и в Аргентине ему дадут возможность заниматься куплей и продажей старого хлама, — и когда ему предложили заменить старые вещи плугом, он стал на дыбы, внес в святое дело сумятицу и на первых же порах успел огорчить своего благодетеля» 42. В результате представителям Гирша приходилось действовать одновременно в нескольких направлениях: с одной стороны — принимать, обучать, воспитывать непрерывно прибывающих эмигрантов, с другой – пытаться ввести этот поток в минимально цивилизованное русло.
Неожиданную готовность к сотрудничеству выказало русское правительство. 8 мая 1892 года были утверждены «правила для деятельности в России учрежденного в Англии акционерного еврейского колонизационного общества», чрезвычайно лояльные к эмигрантам: разрешалось уезжать поодиночке и семьями, эмигранты освобождались от военной службы и т.п. – впрочем, российское гражданство они теряли навсегда и без возможности его восстановления. Это обстоятельство сильно отличало российских евреев от других прибывающих в Аргентину романтиков: «Если французу, немцу, англичанину не хочется расстаться со своим отечеством и променять его на Аргентину, то русский еврей находится в совершенно ином положении. Оставляя Россию, сжигает за собою корабли, возможность отступления ему отрезана, он должен натурализоваться на своей новой родине, даже если бы и не чувствовал потребности в политических правах, иначе чей же он будет подданный? Нам, евреям, пока совершенно достаточны те права и привилегии, которые гарантированы каждому обитателю Аргентинской республики, согласно конституции. Прежде всего мы ищем кусок хлеба, а там политика придет сама собою» 43.
Первые годы колонизация шла тяжело – дело было не только в непривычном для многих крестьянском труде, неприятных сюрпризах (в частности – неожиданном нашествии саранчи), но и в радикальной смене социального статуса: «Представьте себе этот интеллигентный пролетариат в качестве земледельцев; отец бывший купец пашет, бывший гимназист или даже получивший аттестат зрелости сын пасет скот, дочь, играющая на рояли, доит корову, мать, полусветская дама, варит обед; все оборваны, живут в ранчо, т.е. в избе с глинобитными стенами, соломенной крышей, без пола и потолка. Надо их видеть, чтобы понять их страданий, в особенности когда знаешь их обстановку в России. Мужчины легче привыкают, но женщины…. очень трудно» 44. Несмотря на это, поток эмигрантов нарастал день ото дня: к 1892 году колония насчитывала уже более четырех тысяч евреев из России. Вокруг этого людского потока возникла специальная инфраструктура; советы бывалых позволяли максимально смягчить шок от путешествия на другой конец земли:
«Из Европейского порта до Буэнос-Айреса можно доехать приблизительно за 110 руб. Лучше всего ехать через Гамбург или Гавр. На Бордо и Марсель ехать неудобно, так как почтово-пассажирские пароходы этих портов дорогою заходят в Бразилию и нередко приходится выдерживать карантин на одном острове близ города. Для евреев, незнающих французского языка, удобнее ехать на Гамбург, так как с немцами еврею легче столковаться. На пароход следует брать с собою складные стулья, так как 24 дня обойтись без них на пароходе крайне неудобно. Кто везет с собой деньги, тот пусть отдаст их на хранение капитану и, конечно, под расписку. Неимеющим в Аргентине родных или знакомых следует предварительно посоветоваться с конторой барона Гирша. Деньги следует выменять на английские фунты» 45 etc.
К 1893 году общество уже заработало в полную силу: в частности, каждому свежеприбывшему эмигранту полагался бесплатный отдых в отеле и проезд за баронский счет до выбранной им колонии. Из Генуи каждые десять дней отходили корабли, наполненные евреями, ищущими лучшей доли. Вдохновенный бард Яков Осипович Сиркес (между прочим — отец будущего прототипа Ляписа Трубецкого) сопровождал отъезжающих пламенным напутствием:

Томят их заботы, терзает нужда,
И всею душой они рвутся туда,
Туда – в те поля и долины,
Где братский привет и объятья их ждут,
Где счастье и мир, словно розы цветут,
Под небом святой Аргентины! 46

Так выглядит фон, на котором «Duca de Galiera» швартуется в первом южноамериканском порту – в столице Уругвая. Оттуда Гершензон посылает домой очередное письмо:

Monto-Video, 19/7 сентяб. <18>93 г.

Дорогой сын Бума!
После 15-дневного путешествия по океану в чрезвычайно бурной погоде мы едва сего дня в 12 ч дня, прибыли в Монто-Видео. Ты не можешь себе представить и сотой доли той радости, которую ощущали все пассажиры, увидев приближение берега; но к великому огорчению нам санитары заявили, что у ближайшего к Буэнос-Айресу острова мы должны выдержать 8-дневную обсервацию вследствие нахождения на пароходе нескольких больных. Отсюда до означенного острова осталось нам еще одни сутки езды. Следующее письмо я уже напишу с места. Это письмо я отправляю через санитаров. Поклонись мамаше, Мише и всем нашим. Целую тебя много раз. Любящий тебя твой отец
П. Гершензон47

Еще неделю спустя корабль прибывает в конечную точку назначения:

Буэнос-Айрес, 13/25 Сентября 1893 г.
Дорогой сын Бума!
Наконец я 10-го вечером приехал сюда до того разбитый от пароходной и карантинной жизни, что положительно не в силах стоять на ногах; я заехал в Hotel de Post, плачу в сутки за комнату с постелью, свечой, утром кофе, в 12 ч обед и в 6 ч. ужин – всего 1½ национала, составляющих по теперешнему курсу, переведенному на наши деньги, 75 к. Подробности переезда от Одессы сюда и о делах, я напишу тебе в следующем письме, пока я дал себе слово недели 2 отдохнуть, чтобы хоть сколько-нибудь поправить расстроенное здоровье, таким же образом поступают все приехавшие вместе со мною; мы приехали сюда скелетами. Поклонись от меня мамаше, Мише и всем нашим. Адреса своего я пока писать не могу, не зная, долго ли останусь здесь – при первой возможности я тебе его сообщу.
Целую тебя много раз. Любящий тебя твой отец
П. Гершензон48

После этого переписка прерывается ровно на год. Из текста нижеследующего гигантского письма невозможно понять, получали ли в это время корреспонденты сведения друг о друге: адресованное ближайшим родственникам, но по жанру располагающееся между мемуарами, исповедью и очерком нравов, оно представляет собой весьма впечатляющий человеческий документ:

Буэнос-Айрес, 28/16 сентября 1894 г.

Дорогой мой сын Бума!
Год и 2 м-ца тому, как мы оба, стоя на дебаркадере Одесской ж. дороги, проливали горючие слезы: ты, бессознательно, лишь инстинктивно чувствуя нашу разлуку на некороткое время, а я сознательно – предвидя отдаленность края, в который я уезжаю, невзгоды жизни в этом крае, между чуждыми мне по языку и нравам людьми, и притом в такую пору жизни (в конце пятого десятка), когда всякий человек стремится к отдыху. Вспоминая часто ночью мое с тобою прощание, я всю ночь провожу на мокрой от слез подушке; но уже все прошло, шаг сделан, именно тот шаг, к которому я готовился с лишним 20 лет! Еще, когда мы жили в Д. Думицкого, в памятную мне до сих пор ночь, когда в 2 часа ночи я должен был вылезть из постели и укладывать в чемодан свои вещи с целью бежать, куда глаза глядят, у меня созрел план: уйти как можно подальше, но меня тогда остановил плач моих маленьких неповинных детей, и я тогда же дал себе слово, до их созрения переносить хотя бы муки Ада, но от них не отдаляться, и вот, наконец, выпив горькую чашу до дна и видя своих детей вполне созревшими для самостоятельной жизни, я уехал так далеко, с целью провести остаток моих дней в какой-нибудь глуши безмятежно, но человек полагает, а Бог располагает!
По собранным мною здесь сведениям, самым подходящим для меня местом оказалась колония Monigotes в провинции Santa-Fe. Здесь я застал 12 фамилий еврейских колонистов на земле, принадлежащей Барону Гиршу; все эти колонисты по профессиям балагулы49 и разносчики, и поэтому неудивительно, что все хозяйственные их инструменты валялись в грязи на дворе, и что сами они жили в немазаных внутри и снаружи домах, построенных из земляных котельцов, крытых камышом и сверху земляными пластами в виде кирпичей для предупреждения снесения камыша во время «terremoto» – бывающих здесь часто сильных ветров (потолков в домах нет, а крыша заменяет и потолок) 50. Климат в этой местности превосходный, воды обильно; воду можно даже назвать целебной; чтобы освоиться этим климатом и водой, необходимо вооружиться большим терпением: у впервые приехавшего туда человека все тело вначале покрывается чешуйками, доводящими его до зубного скрежета, это длится около м<еся>ца; затем являются на теле чирья, переходящие с места на место, и после них, являются водянистые пузыри величиною в волоский орех, похожие на пузыри от обжогов; от этих язв не избавлены и грудные дети. Все колонисты прибегали к врачебной помощи, я же излечился ежедневно принятыми ваннами, зато, избавившись от всего этого, я ни разу не болел в продолжение 10 м<еся>цев, хотя, кушая подозрительной свежести рыбу или полусырое оленье мясо, я запивал водою и вследствие жары, я выпивал в день очень много воды.
В Manigotes-e я нашел себе стол и квартиру у одного из колонистов за 15 долларов в м<еся>ц и купил 10 эктаров земли в самой колонии в намерении развести на них фруктово-виноградный сад, могущий через 2 года дать хороший дивиденд (земля очень плодородна и годна для всякой посадки и посева), а до получения прибыли из сада, я намерен был заняться выделкой и продажей испанского сыру и искусственного коровьего масла, обе эти статьи имеют здесь большой сбыт и дают хороший заработок. На том же участке земли я хотел построить себе домик в 2 комнаты, и для этого я накупил нужный мне лес, построил сам окна и двери, и так как тогда наступило время «Coceche», т.е. уборки хлеба, и нужных мне для установки столбов рабочих найти было трудно, то я позанялся пока приготовлением для себя мебели; между тем, колонисты, видя у себя обильную жатву хлебов и узнав о прекращении б<ароном> Гиршем выдачи им субсидий (им до того выдавалось по 50 пезесов в м<еся>ц на каждое семейство), сговорились оставить колонию, разойтись по городам и заниматься разноской товаров. Слыша подобное мнение колонистов и не желая оставаться один в степи, т.к. ближе 25 верст других жителей нет, я приостановился начатыми было уже работами для постройки дома и работал одну лишь мебель. Вскоре после уборки хлеба колонисты начали распродавать свой скот и домашние вещи; с своей стороны я, распродав приготовленный для дома лес, с убытком, понятно, но таковой пополнился барышом на изготовленной мебели, и выехал в г. Розарио, рассчитывая там найти для себя какое-либо занятие, но напрасно, мне предлагали поступить на фабрику маргаринового масла за 3 доллара в день, но я нашел для себя это невыгодным вследствие тамошней дороговизны на все и я уехал в Буэнос-Айрес. Проживши здесь 2 недели в поисках за делом и оставшись всего при 460 дол., я, наконец, нанял квартиру и открыл лавку под названием Casa de compra y venta, т.е. Дом купли и продажи всего, на чем можно что-либо заработать, но через неделю я внезапно заболел острым воспалением желудка и проболел около 3 недель; выздоровев, я продолжаю вести это дело, покупаю все: мебель, одежду – словом, все без исключения. Мебель я немедленно перепродаю другим торговцам вследствие неимения большого помещения и достаточных ресурсов.
Незнание продолжительности времени моего нахождения в Маниготес, и затем частые переезды с места на место, лишало меня возможности писать тебе, так как для письма в Россию и ответа на него нужно около трех м-цев времени, а на такой продолжительный срок оставаться в одном месте, чтобы указать тебе адрес, я не мог рассчитывать; я все время в Маниготес жил как на бивуаке, в ожидании со дня на день выезда оттуда.
Во время моего нахождения в Маниготес я побывал, кроме других городов – в Сан-Рафаэле для совершения купчей крепости на купленный мною участок земли, эта купчая, утвержденная губернским Нотариатом, находится у меня, а земля пока пустует, но я надеюсь, что с прибытием новой партии колонистов б. Гирша земля его, смежная с моею, будет заселена, и тогда я свою землю продам или возвращусь к ней.
Об Аргентине я могу тебе сказать, что все то, что многие писали о ней, и что увлекло многих тысяч Евреев из России и других мест – это ложь и выдумка собственной их сочинителей фантазии. Напр., писали о дикости нравов Аргентинцев, об отсутствии фабричной и заводской промышленности о дороговизне обуви, одежды, спичек и т.п.; напротив! фабричная и заводская промышленность здесь очень развита, здесь все есть и продается значительно дешевле, чем у нас, и можно сказать без преувеличения, что в этом отношении Аргентина далеко опередила Россию, точно так же в отношении цивилизации – здесь редко можно найти извозчика, сапожника, мясника или разносчика фрукт и других жизненных припасов, который бы не мог говорить кроме Испанского – по-итальянски, французски или английски или же, чтобы в его кармане не находилось ежедневно № местной газеты, который он на досуге читает даже среди улицы. Неграмотных, как мужчин, так и женщин вовсе нет; что касается нравов испанцев, то, в общем, они лучше Русских, исключением из этого общаго, можно считать одних лишь жителей необозримых степей Аргентины, так называемых здесь Гаучев, они похожи на Русских киргизцев. Гауч живет в Rancha (курень) в степи, где вокруг на десятки верст других жителей нет, он вооружен с головы до ног, питается дичью и запивает матой, а в праздничный день, в отмету его от будни, он печет на угольях корж; спутниками его жизни суть его конь и ружье, кроме револьверов и кинжалов, несомых им за поясом, ласы и балансов для ловли своего противника и его лошади, уносящихся на всю корьеру (по выражению испанцев), он говорит с тобою очень вежливо, он с тобою любезен и даже услужлив, но глаза его всегда искрятся, как у разъяренного волка; ссориться с ним вовсе невыгодно, а если ты почему-либо на него недоволен, то прямо застрели его, если же ты от этого воздержишься, а скажешь ему лишь малейшее оскорбительное слово, тогда ты сам можешь распроститься с жизней <так>. Одежда Гауча состоит из мягкой касторовой шляпы, пиджака, широких шаровар, пристегнутых у ступни пуговицами и холщовых туфель на веревочных подошвах, привязанных у голени ног синими ленточками, поверх одежи на случай холода или дождя он надевает через голову прорезанный посредине шаль, называемый по-испански «Рonch».
В Б.-Айресе жизненные припасы довольно дешевы: хлеб 1-го сорта 2½ ф. (kilo) – 15 centavos, наши 10-12 коп; мясо продается без веса, кусок мяса ф. в 2 и больше, без костей – 10 cent; венок луковиц или чесноку головок в 100 стоит 60-80 cent. А молодая цибуля и чеснок, вязка, что едва обеими руками обхватишь, стоит 5 cent, только яйцы дороговаты теперь – 45-50 cent за дюжину. Апельсины Парагвайские и Уругвайские – 10 cent дюжина, а местные еще дешевле; Рыба неимоверно дешева и продают ее по желанию покупателя очищенной. Хотя на каждой улице есть «Мercada» – Базар, однако все доставляется на дом разносчиками по ценам Мercada, так что нет надобности ходить в меркаду.
Квартиры здесь дороги. Я плачу 45 националов в м<еся>ц за одну комнату величиною в столовую дяди Громбаха, она имеет на улицу одно окно и одну дверь; я ее переделил пополам, в одной половине, с окном, живу я, а другая половина служит мне лавкой, завешанной кругом жердями с одежей. Образ жизни я веду следующий: встаю в 6 часов утра и открываю Лавку, в это время «Lechero» Молочник, развозящий верхом на лошади, навьюченной 15-20 жестяными кувшинами молоко, дает мне за 5 cent. молока около 2 стаканов, это молоко я варю и ем с хлебом, и затем сажусь шить. Я починяю и переделываю купленную мною поношенную одежу, ее приносят мне в лавку продавать; работаю таким образом до 9½ часов, в это время «Сarnicero» Мясник, привозит мне мясо, я ежедневно беру на 10 cent. мяса, поджигаю свою керосиновую печку, стоившую мне 50 cent., приготовляю кипяток и им перемываю мясо и ставлю варить суп или борщ, а сам продолжаю шить до часу, тогда я обедаю, из мяса я оставляю себе половину на ужин и после обеда продолжаю шить до 4 часов, тогда приготовляю чайничек стакана в 2 кипятку и выпиваю 1 или 2 маты (мата, это выголенная внутри тыква с небольшим отверстием, снаружи она разрисована и полирована), в эту Мату сыплю ложечки 2-3 жербы (это тертый зеленый лист, похожий на наш брустей, произрастающая во многих местах Аргентины, но самою лучшею считают привозимую из Рио-де-Жанейро<)>; в мату также сыплю ложечки 2-3 мелкого сахару, наливаю кипятком и пью посредством металлической трубочки, имеющей на конце, выходящем в Мату, круглое, сплюснутое двухстеночное сыточко <так>; это очень вкусный и здоровый напиток. Во всех Испанских Домах, как только собираются гости, то первым делом угощают их матой, и все пьют из одной маты поочередно. После выпивки маты перемываю остатком кипятка молочную посуду и продолжаю шить до самого вечера; перерывы бывают у меня лишь, когда являются продавцы или покупатели; с наступлением сумерок зажигаю газ (у меня газовое освещение, за которое я плачу 3-30 в м<еся>ц, сижу в Лавке до 7-8 часов, затем закрываю лавку, подметаю, тушу газ и зажигаю у себя лампу, ужинаю, пью одну мату, перемываю посуду от обеда и ложусь в постель и до сна учу по Испански; ходить я никуда не хожу, хотя у меня есть знакомые, иду лишь в лавку за покупками или по приглашению продавцов, для осмотра предлагаемых для покупки мебели или других предметов. По Испански я говорю не совсем дурно и пишу правильно — изучив грамматику. Обстановка в моем кабинете заключается в catr-е (немецкая складная кровать), белом столе, на нем – сооруженная мною довольно изящная белая этажерочка для книг и бумаг с 3-мя полками, сундуке и простом сделанном мною ящике, на котором стоит керосиновая печка, в жестяном ведре с водою и такой же чашке с помоями, на стене около печки висит эмалированная кухонная посуда, стоящая здесь дешевле, чем у нас, и в углу стоит метла – вот и все!
Хозяин моей квартиры Итальянец, по профессии Зеркальщик, он сам работает зеркала и зарабатывает громадные деньги, он прекрасный человек, я еще у него в доме ни разу не был, но он под вечер часто заходит ко мне, интересуется ходом моего дела и сам предложил мне в случае нужды брать у него деньги без всякого за то возмездия. Сосед у меня, живущий в том же доме, тоже Итальянец, по профессии сапожник, тоже прекрасный человек, если днем мне нужно выйти во двор, я стучу ему в стену, разделяющую наши квартиры, и он, бросая работу, заходит ко мне и ждет, пока я возвращусь; нужно мне менять деньги, то он посылает своего работника; вообще Итальянцам надо отдать долг справедливости, они очень услужливы. Мои хозяева и соседи очень сожалеют о моем одиночестве.
Торговля моя вначале шла плохо, но теперь она все больше и больше улучшается; за Патент на право торговли я плачу 28 националов в год.
Я должен тебе объяснить, что здешние бумажные деньги носят троякое название: «Dollar», «Пезес» и «национал», а это одно и то же, один Доллар, Пезес или Национал имеет 100 сентавосов — курсы на бумажные деньги меняются значительно чаще, чем на наш бумажный рубль, напр. я менял золото, получая 312 националов за 100 золотых и вдруг через м<еся>ц я получал 429 за 100 золотых; такого падения бумажного национала здесь еще не было, и это произошло вследствие предполагавшейся революции с провинциею Санта-Фе по поводу выбора губернатором не того лица, которое желало большинство, стоящее у кормила правления Аргентиной.
О делах в Аргентине я могу безошибочно сказать следующее. Земледелием могут с успехом заниматься лишь лица, имеющие в своем семействе не менее 6 рабочих человек, привыкших к физическому труду и при том, чтобы колония заселена была по крайней мере 30-40 такими семействами, и чтобы дома были построены не вразброс, как строятся колонии Барона Гирша, а в сплошную, т.е. Дом около Дома. Хорошими делами я здесь нахожу: во-1х, скотоводство (здесь телка через 2 года делается матерью); во-2х, молочным хозяйством или птицеводством вблизи города, а для человека, не имеющего в этих двух статьях понятия, но имеющего тысяч до 10-и, лучшим делом может быть открытие здесь Monte de Piedad, это вроде нашей кассы ссуд; такое дело открыть, можно через 3-4 года иметь более 100 т. и здесь это дело пользуется лучшим реноме, чем у нас, и размер % не установлен; а здесь надо тебе видеть, когда молодому человеку для шалостей нужны деньги, он является ко мне щегольски одетый и спрашивает, сколько я ему дам за костюм, который на нем или сколько я ему займу под залог этого костюма, размер % он сам определяет рубль за рубль в неделю. Недавно пришел ко мне один такой маменькин сынок в «Capo» – это испанский плащ без рукавов, попросил меня занять ему под залог Capo 10 долларов, и когда я ему сказал, что по моему патенту на право торговли я не имею на это права, то он согласился продать мне Capo за 10 долларов, а Capo это стоит 90 долларов, и выдал мне продажную расписку; затем он спросил меня, если в 2 недели Capo мною не будет продано другому лицу, то за сколько я его продам обратно ему, я сказал ему – за 20 дол., и он остался очень доволен. Хотя я и имел покупателя на Capo за 30 дол., но я не хотел продать его, мне было жаль этого молодого человека, однако, прошло не две, а 3½ недели, и тогда явился продавец, и когда увидел, что Capo еще у меня, он очень обрадовался, уплатив мне 20 долларов, он спросил меня довольно ли, или он должен заплатить больше, и когда я сказал ему довольно, он пожал мне руку и, взвалив Capo на плечо, вышел припеваючи; ведь никто и вообразить не может, как велика гордость Испанца; мы имеем понятие о Польском гоноре, но это нуль в сравнении с гонором Испанца, сорви с него десятую шкуру, и он постыдится сказать об этом кому-нибудь.
Русских Евреев в Буэнос-Айресе и других больших городах довольно много, и большинство из них занимается гнусным промыслом, именно: они торгуют своими женами или отдают их напрокат подобно вещам за приличное вознаграждение, зарабатываемые деньги передаются женами своим мужьям, которые только и делают, что по целым дням жрут, пьют и играют в карты. Испанцы, не имевшие понятия о Еврействе, называли Евреев Аleman, т.е. Немцами, но немецкие газеты разъяснили, что лица, занимающиеся этой гнусной торговлей, принадлежат к расе Иудеев, и с тех пор Испанцы называют этих Евреев «худиами», это значит по-Испански, то же, что по-Русски жид. Правительство распорядилось о воспрещении этим Евреям жить повсеместно в городе, им указали 2 улицы, на которых они могут селиться, и всех их фотографировали в отличие от других Евреев Аleman, и в ту лавку, кондитерскую, кофейню и Ресторацию, куда вхожи эти худии, ни один Испанец и порядочный Еврей никогда не заходит – с таким отвращением и презрением смотрят на них и на заведения или торговлю, куда они входят.
Правительственные порядки здесь превосходны. Здесь нет гильдий и нет обязательства к 1-му января или до открытия торговли брать документы: хочешь открыть торговлю с вывеской, заявляешь Мунисипалидаду, т.е. Городскому Управлению, и торгуешь себе свободно; через 2, а иногда через 6 м<еся>цев являются к тебе 2 инспектора, осматривают твою торговлю и тут же определяют размер платы за Патент и выдают тебе записку, с которою идешь в Управление в 11 часов утра и через 5-10 минут получаешь свой патент; торговли без вывески и все вообще мастеровые и ремесленники, не имеющие вывесок, ничего не платят.
С 15 сентября здесь началась весна, днем очень жарко, а ночью еще прохладно, зимою без шубы тут приходится зябнуть, хотя морозов и снега нет, но ветры просто пронизывают, а здесь зимою ветры и холодные дожди бывают очень часто.
Многие писали, что здесь все сеется и растет 2 раза в год, но это неправда, одни лишь овощи растут целый год и то за исключением бобовых и других плодов, произрастающих на поверхности земли; лимоны и апельсины – да, растут целый год, а Алфальфа, единственный корм для скота, не говоря о подножном корме – растет 7 лет одним посевом, что же касается подножного корма, то можете пускать свой скот на все казенные поля, и никто вам слова не скажет.
О колониях Барона Гирша можно вспомянуть разве со вздохом. Сам-то Б. Г. стремится к благой цели, не жалеет своих миллионов для этой цели, но все эти миллионы поглощаются поставленными или ближе сказать – поставляемыми им и часто мешающимися заправилами; его обирают со всех сторон, и все эти деньги показываются как бы выданными на потребности колонистов, которые никогда не в состоянии будут выплатить Барону начитываемых на них долгов, чтобы приобрести право собственности на землю, с которою они пользуются. Я бывал в колонии Мозесвиле, где я видел некоторых колонистов, достойных этого названия, у них большие гурты скота, хорошие дома, и что же, они тоже не надеются оставаться там вечно, вследствие частой перемены управителей Б. Г., отменяющих распоряжения своих предместников, а это лишь опутывает колонистов, тогда как если хорошему колонисту, как, напр., Мошко Фельдман в Мозесвиле, принять на себя обработку поля какого-нибудь Помещика, то он, не затрачивая своей коп<ейки> ни сил своего скота, т.к. семена, скот и орудия даются Помещиком – получает половину с урожая и живет себе спокойно и не имеет над собою десятка надзирателей, которые часто пересчитывают его скот, дворовую птицу и его детей, долженствующих стоять навытяжке перед ревизующим.
Хорошо живется здесь Итальянцам. Итальянец имеющий взрослых детей, приехавши сюда, становится спольщиком у какого-нибудь Помещика, он строит себе ранчу среди поля, получает от Помещика всевозможные орудия, скот и семена и с урожая получает половину; кроме того, он получает от Помещика гурт скота для присмотра за ним, вся обязанность Итальянца состоит лишь в том, чтобы выпускать скот на подножный корм и погнать его к водопою, за этот его незначительный труд он получает с приплода скота половину и пользуется молоком от всех коров, из которого он выделывает Испанский сыр, и посмотрите года через 3-4 этот Итальянец, пришедший сюда без копейки, имеет уже собственное стадо скота в тысячи голов. Мне приходилось по гражданскому делу одного моего знакомого из Маниготеса ехать для защиты его в суде в г. Сан-Кристобаль, на полпути мы остановились у Ранчи одного Итальянца, чтобы напиться водой, у этого Итальянца есть собственных 12 т. голов рогатого скота и около 20 т. лошадей, а всего он здесь 9 лет.
Итальянец, не имеющий взрослых детей, занимается разноской и развозкой фрукт, овощей, птиц, рыбы и т.п. Он не гнушится никаким трудом, лишь бы заработать честно, а сколотив капиталец, он уходит на родину.
Коренные Аргентинцы это негры, между ними есть Африканские негры и Индейские негры, отличие состоит в том, что первые с черными как смоль лицами с лоском, а вторые с черными лицами матового цвета, они похожи на смазанный ваксой, но невычищенный сапог, цвет носимой женщинами-негритками одежи преимущественно белый, так, что когда ночью встречаешь такую женщину, то ты видишь ходячую белую одежу, а лица не замечаешь; мужчины-негры, наоборот, одеваются щегольски в черную одежу и черные перчатки и белую как снег рубаху; встретив его ночью, ты видишь движущуюся черную массу. Все негры, составляя меньшинство населения края, ведут себя очень скромно, и все служат у испанцев преимущественно лакеями и кучерами, а женщины – кухарками, мамками, няньками и т.п., самостоятельным трудом никто из них не занимается.
Дорогой Бума! Я не располагаю досугом настолько, чтобы писать Мише такое же письмо, поэтому я тебя убедительно прошу: по прочете, письмо это передать Мише; все, что я пишу тебе, то одинаково относится и к Мише; в следующем письме я опишу вам мое путешествие сюда.
Мои дорогие Бума и Миша! Я подробно описал вам все происходившее со мною со времени нашей разлуки, и с такою же подробностью я вас прошу описать мне все происшедшее и ныне происходящее с вами, с мамашей, дядями Громбахом и Цысиными и прямо ответить мне на следующие вопросы: Окончили ли вы Университет? выдержали ли вы уже экзамены или когда вы будете держать их? жив ли Дедушка и его старуха, что поделывает Наум Гершензон, и хотите ли приехать ко мне? Имейте в виду, что окончившие в Европе университет, принимаются здешним правительством на самые лучшие должности, хотя предварительно они должны здесь выдержать экзамены в предупреждение обмана. Здесь есть два Доктора, окончившие курс в России, один Еврей и одна женщина-Врач, она ординаторша больницы, они оба богатеют с каждым днем. Язык вас пугать не должен, так как вы знаете Латынский язык; испанский язык есть смесь Латынского с Французским.
Если в сердцах ваших сохранилась еще искра любви или почтения сынов к отцу, то вышлите мне свои и мамаши фотографические карточки. Вы спросите, почему я их не взял с собою? Я не мог этого сделать, боясь, чтобы мамаша при отъезде моем, заметив их исчезновение, не остановила бы моего отъезда.
Поздравляю вас всех с наступившим Новым Годом и желаю вам здоровья и всех благ. Напишите мне ваши адресы. Кланяюсь мамаше, воображаю, как она теперь рада, видя себя одною, ведь она всегда завидовала вдовам и твердила, что она расстроит наш дом, и она в этом успела, но Бог с нею, я ей все прощаю и стараюсь обо всем прежнем забыть.
Когда будете мне писать, пишите адрес следующим порядком, только без изменения букв, которые покажутся вам ошибками, как напр. в слове «Ayres» буква «y», и в моей фамилии первая буква «эс», эта буква и по-Испански «эс», если за нею следуют буквы e или i, а перед всеми остальными буквами она читается как «к».

В Южную Америку
В Аргентину
Argentina. America del Sud
Buenos Ayres.
Calle Piedad, N 2148.
Señor P. Hircenson.

Если вы захотите послать письмо заказным, то после Русской надписи напишите и подчеркните слово «Certificado». Быть может, вам нужны деньги – напишите мне, и я Вам вышлю, сколько буду в состоянии. Целую вас много раз.
Любящий вас отец
П. Гершензон

Передайте мой поклон Дедушке и всем знакомым.
25 октября. Письмо это отправляется лишь сегодня, потому что я, после написания его, заболел инфлюэнцей, затем катаром желудка и проболел целый м<еся>ц, а отправлять письмо через другого я считаю неудобным51.

Дальше в переписке возникают очевидные лакуны: в принципе, между Буэнос-Айресом и Одессой почта идет чуть больше месяца, так что до следующего сохранившегося послания корреспонденты могли бы обменяться не одной парой писем; увы, все они утрачены едва ли не безвозвратно.

Буэнос-Айрес, 10 мая 1895 г.

Дорогой сын Бума!
Твое письмо от 26 марта я получил 7 мая и очень рад, что вы все слава Богу здоровы. — С твоими воззрениями на практику молодого Врача я должен согласиться лишь под давлением нынешнего моего положения, был бы я дома, я доказал бы тебе противоположное. Правда, немудрено соваться одной лишь теорией промеж практикантов; но, надо принять в соображение и то, что невозможно сделаться практиком там, где нет лиц, способных критиковать твои действия – примерно: ты находишь службу на сахарном заводе более удобной, чем практиковать в каком-либо городе; я с тобою согласен, что такая должность очень спокойна, но на мой взгляд, она стоит не выше должности Ветеринар<ного> Врача, действия которого равномерно не подвергаются критике. Другого рода дело в городе – бываешь на консилиуме с другими врачами и имеешь возможность критиковать их действия и слышать критику о своих действиях, а критика есть самая лучшая практика. Впрочем, я не обязываю тебя поступать согласно с этим моим мнением.
Ты пишешь, что Громбах нашел компаньона и счел лишним написать, кто этот комп<аньон>, во всяком случае, меня радует, что его дело в ход пойдет.
Одесский Листок я получаю исправно и очень тебе благодарен за него. Пасху я провел не менее вас весело, в первый вечер я был нездоров, ничего не варил и не ел, а лег в постель в 6 часов вечера, на второй вечер я варил борщ без мяса, ко мне пришел мой знакомый Беккер, и мы вместе ели и за разговором провели до 9 часов, потом он ушел, и я лег спать. Можешь себе представить, как грустно я провел этот праздник, однако, он мне казался менее мрачным, чем праздник, проведенный по настояниям мамаши – в Одессе, в грязной комнате Мошки Фрадиса, где я должен был дать ответ каждому знакомому, как и почему я провожу там праздники (Верна поговорка: жена восстановляет мужа на ноги и опрокидывает его с ног); но, слава Богу, я все это уже пережил и теперь могу надеяться на лучшее в будущем.
Дорогой Миша! твое письмо от 22 марта я получил 8 мая и очень рад, что ты, слава Богу, здоров. Если твое медальное сочинение уже напечатано, то пошли мне один экземпляр, так равно, твое сочинение «История Франции», которое ты написал для словаря – в рукописи или напечатанное, и если ты желаешь, то я их – как и всякие твои и Бумы сочинения: Русские, Французские, Немец<кие>, Латынские и Греческие могу здесь продать по хорошей цене. Представь себе, что твое сочинение «Аристотель и Эфор», если бы оно было в рукописи, я мог бы здесь продать за 2000 долларов одному богатому молодому человеку, оканчивающему теперь курс Истор<ико>-Филол<огический> , напечатанное же сочинение на греческом языке, я могу продать книжному магазину, но не за большие деньги, потому что здесь греч. язык преподается только избравшим себе специальностью историю <и?> филологию. Словом, какие у вас есть свои сочинения, напечатанные или рукописи, пошлите мне с формальною доверенностью на право продажи и я, по мере продажи, буду высылать вам деньги; в доверенности вы можете написать, что предоставляете мне право продавать сочинения уже вами мне высланные и те, кои впредь будут высланы, что предоставляете мне также право перевода сочинений ваших на другие языки и напечатание сочинений от вашего имени.
Больше у меня теперь писать не о чем, будьте здоровы и постарайтесь скорее выслать сочинения и доверенность. Целую вас много раз. Любящий вас отец, ваш

П. Гершензон

Передайте поклон мамаше и всем нашим. Если вы хотите, чтобы я вам часто высылал здешнюю газету немецкую или французскую, то напишите мне, и я вам буду высылать.
Письмо это я адресую на имя Громбаха, потому что из твоего письма я вижу, что с мая вы будете жить на Хаджиб<ейском> Лимане, таким образом, я уже не знаю, куда вам адресовать письма непосредственно52.

Особенно стоит жалеть, честно говоря, о пропаже писем братьев к отцу. Дело в том, что, вероятно, с середины 1895-го года они начинают строить планы по возвращению Гершензона-старшего в Россию. Видя, что мысль об Атлантическом океане, отделяющем его от жены, ему по-прежнему симпатична, кто-то из них предлагает купить для него участок в местечке Шабо – это населенный пункт на территории нынешней Одесской области, памятный как единственная швейцарская колония в России и родина поэта Гейнцельмана – но подробный рассказ об этом увел бы нас чересчур далеко. Летом 1895 года Пинхас Львович откликается на эти планы:

Буэнос-Айрес Июль 1895 года

Дорогие Бума и Миша!
Ваше письмо от 27 Мая я получил. Вы не можете себе представить, как я обрадовался получивши это письмо после двух месяцев неполучения писем из Одессы, но слава Богу, что все здоровы.
Книгу которую ты Миша мне выслал я получил и очень тебе благодарен за нее.
Ваш план относительно покупки в Шабо сада с домом – очень хорош, но едва ли он может быть осуществим, потому что сколько мне помнится в 90-х годах было постановление Правительства, о переименовании всех 4-х Посадов: Пашутой, Кривда, Турлак и Шабо, считавшихся до того предместьями Аккермана – в села, в которых вновь селиться Евреям не дозволено, но осуществилось ли это предположение я не знаю; живя на месте, Вам легко собрать достоверные сведения об этом и если окажется, что нам можно там поселиться, то тогда Ваш план будет превосходный и я постараюсь скоро приехать, но для этого все-таки необходимо узнать положительно, куда меня перечислили из Бендерских купцов, потому что переехавши через границу мне необходимо прямо поехать за паспортом, чтобы не считаться бродягой. Сообщенные тебе Миша в Кишиневской Мещанской Управе сведения, основанные на предположении, что меня должны были перечислить в Одесские мещане – недостаточны, потому что Кишиневская Мещанская Управа, никаких об этом сведений иметь не может; узнать об этом положительно можно лишь в Бессарабской Казенной палате и сделать это Вы можете посредством письма к Литмановичу.
Французскую и Немецкую Газеты Вы, одновременно с моим письмом получить не могли, потому что они вероятно отправлены предварительно в цензуру.
По случаю зимы, здесь теперь невыносимый холод, большинство жителей болеет теперь простудой и я в числе их. Здешний климат давно не соответствует названию города: Buenos Ayres (Gutte lutte:) я нигде не видел столько кривоногих и страдающих сильным ревматизмом ног сколько здесь, благодаря этому несносному климату.
Шеф эмиграционного Комитета обратился на днях к Министру колоний с предложением принять меры против наплыва Русских Евреев, селящихся в провинции Entrerios отдельными от коренного населения колониями и численность их скоро превзойдет численность коренного населения этой провинции, так что они составят провинцию в провинции. Он находит это опасным для коренного населения ввиду того, что евреи эти суть выгнанные из России и кроме того их нравы и обычаи не согласуются с таковыми коренного населения, чем разрешится этот вопрос, пока неизвестно. Кланяюсь мамаше, твоей Бума невесте и всем нашим. Целую вас много раз. Любящий вас отец
П. Гершензон

NB. Относительно возбужденного шефом эмиграционного комитета вопроса, я Вам более обстоятельно напишу в следующем письме. Хотя это обстоятельство Вас мало интересует, однако, ввиду того, что слух об этом пройдет в Русские газеты и будет комментироваться на разные лады, то я считаю нелишним разъяснить Вам это обстоятельство в прямом его значении53.

По этому письму видно, что планы возвращении на родину постепенно начинают занимать П.Л. все больше и больше. О том, что с ним происходит в конце 1895-го и начале 1896-го года, у нас нет никаких сведений, но в феврале они вдруг начинают поступать с разных сторон. В Москве Михаил Осипович встречается с Абрамом Беркенгеймом, побывавшим в Аргентине в качестве представителя барона Гирша и написавшим книгу о ней; среди прочего, он рассказывает ему об отце:
«Теперь вероятно придется бывать еще у Беркенгеймов; я уже три раза отклонял его приглашение, а в конце концов это неловко. В последнее воскресенье я после обеда часа три разговаривал с ним. Он подробно рассказывал мне об Аргентине; перед своим отъездом он слышал. что папаша купил землю в Мониготесе и хочет разводить виноградник; они смеялись над ним, потому что земля совершенно не годится для винограда. Он прямо спросил меня, не занимается ли папаша теперь продажей старого платья, как большинство колонистов, не пристроившихся к земле. Папаша купил землю у банка (земельный колонизационный б.) в рассрочку и дал задаток; потом вероятно некоторое время платил проценты и взносы, а затем прекратил; но банк обыкновенно не отнимает землю в таких случаях (хотя имеет право), а дает отсрочку на год, на два и т.д. Теперь папаша может продать свое право на этот участок, т.е. свой документ, стоимость которого равна задатку + сделанные взносы; ему дадут, конечно, немного меньше. Беркенгейм говорил, что продать ее будет нетрудно, так как в Мониготесе земля уже была распахана, а это там очень важно, потому что вся остальная земля – целина. Я дал Беркенгейму адрес папаши, и он обещал на этой неделе написать в Аргентину, чтобы собрали все справки и тотчас сообщили ему» 54
Спустя несколько дней они получают первое после долгого перерыва письмо от отца:

Буэнос-Айрес, 15 февраля 1896 г.

Дорогой сын Бума!
Твои письма от 11 и 26 декабря я своевременно получил, но своевременно тебе ответить я не мог, не имея возможности держать перо в руке за слабостью; представь себе, что 15 декабря я пошел на почту отправить тебе письмо, погода была хороша, но на обратном пути меня захватил сильный дождь, и пока я зашел домой, я сильно промок; ночью случилась со мною сильная лихорадка, которая продолжалась ночь за ночью до конца января, я выбился из сил физически и материально; ослабление мое дошло до того, что я перепутывал предметы, отвечал на вопросы невпопад, словом, я изболелся как никогда, торговля моя во все это время была закрыта, но теперь, слава Богу, я начал поправляться.
Я теперь начал распродавать свою лавку, теряя наполовину (почту за счастье, если мне останется на проезд домой), потому что в конце лета никто не торгует, и на зимние вещи цен нет, самое удобное время для ликвидации – май и июнь, но я не хочу больше мучить вас и себя и делаю все – даже невозможное, для того, чтобы в конце февраля или начале марта выехать домой.
Ты пишешь, что теперь можно купить тот сад на несколько сот руб. дешевле, чем после пасхи, то я тебя прошу, постарайся его купить немедленно, чтобы хотя там не терять.
Миша вероятно уже в Москве, напиши ему мой поклон.
Со дня получения сего письма прекрати посылку мне писем и газет и сообщи о том же Мише.
Перед отъездом я тебе еще буду писать.
Передай мой поклон мамаше, твоей невесте и всем нашим. Целую тебя много раз любящий тебя твой отец

П. Гершензон55

Его предстоящий приезд накладывается на некоторые обстоятельства в биографии Михаила Осиповича: по причинам личного характера тот собирается на несколько месяцев уехать в Европу – сначала планируя осесть в Гейдельберге, а потом, вследствие неожиданно открывшейся вакансии – в Риме, собственным корреспондентом газеты «Русские ведомости». Детали и планы предстоящего отъезда захватывают его – и большая часть весны проходит в переписке по этому поводу. 17 марта он отправляет матери строгое напутствие относительно предстоящей ей семейной жизни:
«Что касается того, жить ли папаше в Одессе или в Шабо, Вы не имеете права решать: это мы должны вполне предоставить его выбору. Вы забываете, как тяжело ему будет встречаться с знакомыми, — не говоря уже об его здоровье. Если он захочет сейчас уехать в Шабо, то должен ехать, а вы, я думаю, тоже должны были бы поехать с ним; не беда, если Бума месяц или полтора будет обедать у Громбахов, или жить в одной комнате.
В третьих, пишу Вам категорически: если Вы хоть один раз скажете папаше, что он должен искать себе службу и я узнаю об этом, то поссорюсь с Вами крепко, как еще никогда не ссорился. Не жалейте меня, что мне приходится зарабатывать деньги для Вас, а пожалейте, что мне приходится страдать нравственно ради Вас и благодаря Вам. Ваше письмо жестоко; каждая строчка его полна заботы только о себе и, пожалуй, о нас, но ни капли сожаления к человеку, с которым Вы прожили 26 лет и который – как бы он виновен ни был – страдал ужасно, в десять раз больше, чем Вы. Я не хочу Вас упрекать, но хочу, чтобы Вы были мягче к нему, хотя бы для нас. Предоставьте нам денежные заботы; старайтесь только, чтобы мы могли спокойно работать, не страдать от Ваших ссор – и поверьте, мы будем счастливее, чем если бы были богаче» 56.
21 марта М.О. подает бумаги на получение заграничного паспорта с тем, чтобы через неделю ехать в Одессу, встретить там отца, прожить несколько дней в семье и отправляться в Европу. Отец должен был прибыть в начале 20-х чисел, но телеграммы о его приезде не было ни 25-го, ни 29-го, когда паспорт уже был получен. К 1-му апреля они понимают, что на том корабле, на котором Пинхас Львович собирался прибыть, его не было. М.О., которого гонят в путь обязательства перед газетой, отправляется в Италию, где оказывается с опозданием почти на месяц в 20-х числах апреля – и только к концу мая кружным путем до семьи доходит слух о том, что П.Л. умер в Генуе, не добравшись до дома.
«Ваше письмо от 27-го получил. Можешь себе представить, что я чувствовал не перестаю чувствовать до сих пор. Ехать в Геную нет смысла; во первых, я еще не получил денег, а во вторых, когда и получу, это слишком дорого. Во всяком случае, прежде чем ехать, надо навести справки. Эти два дня я старался что-нибудь узнать, и только получил надежду узнать что-нибудь завтра. Прежде всего, я нашел объявление парох. общ. чтобы проверить его имя, так как Ходорский мог переврать, но оно верно: Sosieta riunite Florio-Rubattino. Я полагаю, что оно непременно должно иметь агента в Риме, и чтобы узнать об этом, старался поймать Дитерихса, но все не мог застать его дома. Наконец, сегодня утром в 9 час. застал его и узнал, куда надо обратиться: огромная контора Stein’a (немец), представителя всевозможных пароходств. Пошел сейчас, но по случаю воскресенья заперто. Пойду завтра утром. Если он агент и Florio-Rubattino, то постараюсь, чтобы он от своего имени отправил телеграмму, если нет – спрошу, что делать, и может быть кто-нибудь у него в конторе напишет мне телеграмму, потому что у меня нет ни одного знакомого (не исключая и Дитерихса), кто мог бы написать итал. телеграмму или письмо. Раньше вторника вероятно не будет ответа, и тогда я напишу тебе; не буду телеграфировать, потому что у меня не хватит на это денег» 57.
Дальше следуют месяцы сложной волокиты, детали которой вряд ли заслуживают специального внимания; в июле М. О. возвращается в Россию («напрасно я запачкал свое имя газетной работой; одной глупостью в жизни больше» 58), не узнав никаких подробностей об отце – и только в сентябре генеральный консул России уведомил его письмом, что Пинхас Львович скончался в Генуе от малярии 5-го апреля 1896 года59.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Письмо к матери 15 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 14
2 Письмо к матери 11 октября 1894 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 42. Л. 31 об. — 32
3 Гершензон-Чегодаева. Первые шаги жизненного пути (воспоминания дочери Михаила Гершензона). М. 2000. С. 269
4 Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 3. Брюссель. 1979. С. 808
5 См., впрочем, его импрессионистический экскурс в собственную родословную (Гершензон М. Солнце над мглою // Записки мечтателей. 1922. № 5. С. 000).
6 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 30. Л. 1. Никаких сведений о занятиях отца земледельческими орудиями, кажется, не сохранилось.
7 В официальных и прочих бумагах встречаются написания Пинхас, Пинхус, Пинхус-Иосиф, Пинхус-Йосеф, Pinchas-Joseph, Лейбович, Львович.
8 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 37
9 http://kehilalinks.jewishgen.org/litin/KishinewDB.html
10 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 39
11 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 40
12 РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 41
12а РГБ. Ф. 746. Карт. 22. Ед. хр. 53. Типичный случай так называемого еврейского счастья: зима 1891 / 1892 годов – ранняя, с рекордными холодами (см. архивные температурные данные по Минску здесь); отсутствие снега в сочетании с холодом погубило посевы, вызвав голод на обширных территориях юга России, см.. Бума – Абрам Осипович Гершензон, брат М. О.
14 РГБ. Ф. 746. Карт. 22. Ед. хр. 75. Л. 1. В минуты волнения Пинхас Львович начинает писать некоторые существительные с большой буквы, на немецкий манер.
15 Письмо к М. О. Гершензону от 8 января 1892 года // Там же. Л. 4
16 Письмо к М. О. Гершензону от 30 января 1892 года // Там же. Л. 4
17 Письмо к М. О. Гершензону от 18 апреля 1892 года // Там же. Л. 5
18 Судовладельцы-конкуренты
19 Письмо к М. О. Гершензону от 20 сентября 1892 года // Там же. Л. 6
20 Письмо А. О. Гершензона к М. О. Гершензону от 20 октября 1892 года // Там же. Л. 9 – 9 об. Поскольку в эпистолярные обычаи семьи Гершензонов входила практика делать приписки на посланиях друг друга, размещение их по архивным папкам носит довольно условный характер.
21 Письмо П. Л. Гершензона к М. О. Гершензону от 9 ноября 1892 года // Там же. Л. 10
22 «Сегодня мы окончательно отправили в Одессу все имущество наше и вечером мы сами выезжаем туда. Адрес наш в Одессе мы сообщим тебе в следующем письме». – Тот же корпус, 3 мая 1993 года // Там же. Л. 12
23 Письмо от 17 апреля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 12. В этом же письме содержится явственный вздох облегчения по поводу финала проекта «пароход»: «Судьба нам, верно, благоприятствует, по крайней мере в отрицательном смысле; я разумею пароходное дело. Тебе вероятно писали, как мало воды в Днестре и пассажиров на Днестре. Папаша справляет триумф».
24 Письмо от 4 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 23. Ед. хр. 4. Л. 2 об. Кстати сказать, устоявшаяся дата рождения М. О. (1 июля), вероятно, нуждается в ревизии – ср. в приписке брата в том же письме: ) «Сегодня день твоего рождения; мамаша только вчера рассчитала это правильно. Итак, от всей души обнимаю и поздравляю тебя и желаю тебе здоровья и побольше душевного покоя; эти два условия необходимы для того, чтобы ты мог с успехом работать и сделаться тем, чем мы все желаем и надеемся тебя видеть» (Там же. Л. 1).
25 РГБ. Ф. 746. Карт. 23. Ед. хр. 3. Л. 1
26 Письмо 28 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 1
27 Письмо М. О. Гершензона к Г. Я. Гершензон от 29 июля 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 2
28 Письмо от 2 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 36 – 36 об.
29 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л. 1 – 1 об.
30 Вероятно, врач и писатель Исаак Абрамович Каминер (1834 – 1901).
31 Письмо к матери от 15 августа 1893 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ед. хр. 39. Л. 13 – 14 об.
32 РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 3. Л. 41 об. – 42 об.
33 Первый раз вижу этот эвфемизм не у Зощенко, а в живой речи!
34 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л. 2 — 3. Брат, пересылая его в Москву, сделал приписку: «Суббота, 14 авг. 7 час. веч.
Дорогой брат! Спешу послать тебе это письмо, которое мы сегодня получили. Теперь, когда я несколько успокоился (или, вернее, примирился с фактом), я желаю только одного – знать, что папаша здоров и благополучно едет. Меня особенно радует, что он часто пишет. Мамаша также успокаивается понемногу. Она тебе кланяется. Твое письмо вчера получили; спасибо тебе – твои последние письма придают мне бодрости. Скоро напишу тебе больше, а теперь спешу отправить тебе это письмо.
Будь здоров и бодр. Крепко жму твою руку и целую тебя.
Любящий тебя Бума»
35 Все сведения о корабле – отсюда.
36 Там же. Л. 4
37 Обстоятельных исследований на русском языке по истории еврейской эмиграции в Аргентину я не знаю; все, сказанное ниже, – компиляция сведений, извлеченных из следующих изданий: Аргентинский альбом. Сборник статей о колонизации. Издание Л. О. Трецека. Одесса. 1892; Аргентинский отклик. Сборник по поводу колонизации Аргентины. Изд. М. Полиновского и Я. Сиркеса. Одесса. 1892; Б<алабан> и В<угман> Аргентинская республика. Очерк. Одесса. 1891; Балабан и Вугман. Ехать или не ехать в Аргентину. Одесса. 1891; Лапин Е. Настоящее и будущее еврейской колонизации в Аргентине. Доклад, читанный в Центральном Комитете Еврейского Колонизационного Общества в Марте 1894 года. СПб. 1894; Пэн С. Русско-еврейские земледельческие колонии в Палестине, С. Америке и Аргентине. Одесса. 1892; Мое пребывание в Аргентине. Верные сведения о колониях, колонистах и колониальном устройстве с заключительным словом Якова Константиновского. Одесса. 1893; Беркенгейм А. М. Аргентина и ее колонии. <М. 1894>. Мне не удалось разыскать заведомо интересную книгу: Эмигрант-еврей в Аргентину и Палестину. Одесса. 1891, числящуюся в библиографии (Литература о евреях на русском языке, 1890 – 1947. Библиографический указатель. Сост. В. Е. Кельнер, Д. А. Эльяшевич. СПб. 1995. С. 285), но отсутствующую в РГБ. Небольшой, но значительный архив Еврейского колонизационного общества (РГБ. Ф. 97) практически не содержит документов начала 1890-х годов (см. аннотацию: Документы по истории и культуре евреев в архивах Москвы. Путеводитель. М. 1997. С. 383 – 384). Из-за лингвистической ограниченности я не смог ознакомиться с принципиальными для темы книгами: «Антология еврейской литературы в Аргентине» (Буэнос-Айрес. 1944); Гольдман Д. Евреи Аргентины в прошлом и настоящем в словах и фотографии. Буэнос-Айрес. 1914; Альперсон М. 30 лет в Аргентине – мемуары колониста. 1922 – 1928; Каплан И. Еврейские колонии в Аргентине. 1966, довольствуясь пересказом их в прекрасной работе: (Лемстер М. Гаучо из России // Русское еврейство в зарубежье. Т. 5 (10). Составитель, главный редактор и издатель М. Пархомовский. Иерусалим. 2003. С. 14 – 27).
38 Аргентинский альбом. Сборник статей о колонизации. Издание Л. О. Трецека. Одесса. 1892. С. 35
39 Там же. С. 10
40 Балабан и Вугман. Ехать или не ехать в Аргентину. Одесса. 1891. С. 1
41 Интервью Д. Фейнберга, представителя Гирша // Аргентинский альбом. Сборник статей о колонизации. Издание Л. О. Трецека. Одесса. 1892. С. 35
42 Там же. С. 46
43 Лапин Е. Настоящее и будущее еврейской колонизации в Аргентине. Доклад, читанный в Центральном Комитете Еврейского Колонизационного Общества в Марте 1894 года. СПб. 1894. С. 14 — 15
44 Там же. С. 22
45 Аргентинский отклик. Сборник по поводу колонизации Аргентины. Изд. М. Полиновского и Я. Сиркеса. Одесса. 1892. С. 22. Уже год спустя знатоки советовали итальянский маршрут: «По прибытии в Геную, откуда отходят большие эмигрантские пароходы в Б.-А. каждого 1-го, 10-го и 20-го числа, отдохнув в эмигрантской гостинице за 1 франк с человека в сутки, купить в главной конторе пароходства билет за 160 фр., а иногда стоющий и дешевле. <…> В цену за билет включена и пища. Пассажир получает койку, матрац, жестяную посуду, хлеб, галеты, суп, мясо, вино, черный кофий, — означенная пища дается два раза в день» (Мое пребывание в Аргентине. Верные сведения о колониях, колонистах и колониальном устройстве с заключительным словом Якова Константиновского. Одесса. 1893. С. 51)
46 Аргентинский отклик. Сборник по поводу колонизации Аргентины. Изд. М. Полиновского и Я. Сиркеса. Одесса. 1892. С. 3
47 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л. 5. А. О., пересылая его в Москву, приписал на том же листе:
Суббота, 2 окт. 93 г. 6 час. веч.
Дорогой брат! Только что я вместе с письмом от мамаши получил это письмо, которое я спешу отнести на почту, чтобы оно сегодня же пошло. Сегодня утром я послал тебе письмо. Какова содержательность письма папаши? Из него даже нельзя знать, здоров ли он? Он не хочет нас удостоить длинным письмом, считая, должно быть, это излишнею роскошью для нас: довольно, мол, с них знать, что я жив!
Твой Бума.
48 Там же. Л. 6
49 Еврейский извозчик
50 Ср. противоположное мнение: «Колония Monigotes находится в 15-ти килом. от Moisesvill’я; эта маленькая колония произвела на меня самое отрадное впечатление: колонисты – бравый, прилежный, трудолюбивый народ и отлично работают, все выходцы из Ковенской губ., дружно живут между собою и ведут хозяйство на артельных началах; к сожалению, там всего 9 семейств, которые не в состоянии содержать шохета и учителя; это может их заставить совершенно покинуть колонию, ибо часто ездить за мясом в Moisesville трудно, за дальностью расстояния, а долго хранить его при тамошнем климате невозможно. Между тем мясо, по своей дешевизне, составляет в Аргентине главную пищу; с другой стороны – и дети не могут остаться без грамоты. Эту колонию можно бы спасти, прикупив по соседству еще земли семейств на 10-12, тогда бы образовалась община, довольно большая для содержания резника и учителя. Мне теперь передали в Париже, что мониготцы действительно покинули колонию после уборки урожая, несмотря даже на то, что он у них был очень хорош» (Лапин Е. Настоящее и будущее еврейской колонизации в Аргентине. Доклад, читанный в Центральном Комитете Еврейского Колонизационного Общества в Марте 1894 года. СПб. 1894. С. 26 – 27).
51 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л. 7 — 14
52 Там же. Л. 15 – 15 об.
53 РГБ. Ф. 746. Карт. 25. Ед. хр. 47
54 Письмо к брату 29 февраля 1896 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 12. Л. 44 об. — 45
55 РГБ. Ф. 746. Карт. 31. Ед. хр. 13. Л.16 — 17
56 РГБ. Ф. 746. Карт. 16. Ел. хр. 43. Л. 1 об. — 2
57 Письмо брату от 14 июня 1896 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 14. Л. 16 – 17 об.
58 Письмо брату от 3 июля 1896 года // Там же. Л. 29 об.
59 Следует из двух черновиков письма братьев к итальянскому адвокату Феррари де Жерому (РГБ. Ф. 746. Карт. 26. Ед. хр. 44), которого они приглашают заняться отысканием имущества П. Л. Ответ его неизвестен.

Advertisements