:

Павел Пермяков: ИЗ НЕСБЫТОЧНОГО В НИКУДА, ИЛИ ЖИЗНЬ В КАТАФАЛКЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 18 on 24.08.2012 at 23:40

ЦИКЛ МЕТАНОВЕЛЛ

МАНЯША

Мое тело и ее душа составляли одно целое. По вечерам, когда луна скрывалась за облаками, мы выходили на прогулку по светлым и темным местам нашего парка. Теплое тело Маняши трогательно грело меня, и я выдумывал всяческие уловки, чтобы пользоваться любой возможностью и покрепче прижиматься к ней.
Как-то, когда ее имя и мое сплелись в очередной раз вместе и неразрывно, я понял, чего мне так не хватает и что у меня есть в избытке, — я был щедрым и расточительным властелином глазастых вопросов, которые тоненькими голосами выпытывали: «Если ты такой всемогущий, ответь, откуда у нас растут ножки и для чего нам глазки, через которые мы не видим ничего?».
Маняша улыбнулась и растаяла в темной пустоте, дальше начиналась пропасть, и попадать в нее, даже под самым благовидным предлогом, мне не хотелось.



КАПЕЛЬКА РАЯ

Зачем мне мечта, когда я уже получил намек?
В чистом поле, посреди живого и манящего, можно разглядеть сучок, крохонький, немного живенький и одновременно почивший, он крючит глаз и не дает скользить безо всякого усилия. Спотыкаясь об него взглядом, я даже представить себе не могу, как раньше тут росло и множило ветвями пространство то дерево, от которого остался этот наглец. Сейчас, врастая, словно ноготь, в девственный пейзаж, он отчаянно цепляется за жизнь своей помертвелой душой. Его можно понять, но хочется спросить: «Ты как тут поживаешь, не желаешь согреться под теплым покрывалом?».
Тут мы понимаем, и это греет меня, что до этого самого места рукой подать, осталось-то совсем ничего, безделица — достаточно вызвать к жизни искорку, и прародитель вспыхнет алыми щеками, заплясав, возрадовавшись до небес. Это и будет рай.



ГРЕЧЕНЬКА

Ах, какое это блаженство, когда на руках у меня лежит Греченька! Все ругают меня, смеются надо мной, делают вид, что я плохой мальчик. А я не такой, я просто другой — и все тут!
Держа в своих ладошках Греченьку, я вызываю к жизни то другое, что у меня есть, и то, что я ни под каким предлогом никому не раскрою! Милое дыхание, долгожданное прикосновение – я жду этого весь день, я томлюсь и не могу дождаться, когда же мне можно будет взять на руки и утопить в своей любви моего Греченьку.
Зовя к себе мое сердце, он в одночасье и полноправно стал моим господином. Это сладкое чувство своего подчинения Греченьке разожгло внутри у меня пламя, и я не представляю себе, как мог жить раньше, не держа в руках мое чудо!
Я знаю: однажды вместе мы пойдем далеко-далеко, туда, где нас никто не разлучит и не рассудит, ибо он зовет меня в сторону света, я же предпочитаю неизвестность.



МАЛО-МАЛО

Николя, подросток, который уже не первым возжелал лицезреть Проспект, был обычным, непривлекательным и сероватым. В голове у него роились мысли, подобные титанам, но тело его было тщедушно, кривовато и не занято ничем, кроме вечного таскания в себе желания присесть наконец-то у обочины и, протерев очки, устремить взгляд в поиске Проспекта.
Эта давняя притча пересказывалась из поколения в поколение и вкратце она гласила, что тот, кто особым образом посмотрит вдаль и сумеет сосредоточить мысль на поиске Проспекта, сможет увидеть его и назвать именем, которым сочтет нужным. Никто не верил, старожилы недоверчиво качали головой, сомневаясь, что Николя сможет совершить то, о чем мечтали до него многие, очень многие.
И когда улыбки презрения стерлись с их лиц, когда перед ними предстал во всем великолепии Проспект Веселье, они наконец-то поняли, кто меж ними не равный им.
Николя сидел на камушке, подслеповато улыбаясь, зябкие руки его подрагивали от волнения, и ему больше всего на свете хотелось встать и зашагать туда, куда он был призван идти, ведь это место по праву принадлежало ему одному!
Но этому не суждено было случиться: целый город, который раньше смеялся над Николя, а теперь должен был боготворить его, жадно заглатывал и, урча, переваривал в своей утробе Проспект, и ему этого было мало.



НАЕДИНЕ

Простите меня, опавшие слезы, простите меня, вещи, с которыми я был так тесно связан, забудьте обо мне, предметы, на которые я когда-то опирался. В этих словах есть смысл, так же есть в них и задумчивость. И невеселое нечто. И что-то от неисчерпанного намека на одиночество. И моего ночного кошмара – об этом ни слова!
Я выгляжу на триста лет
я выношу в себе ответ
от праздного вопроса, к сути
вещей и их душевной мути.



РЕЧНАЯ ВЕТОЧКА

Ну никак не может подойти мне это имя – Веревочник! Я бьюсь уже четвертые сутки над значением слова, которое могло бы обозначить мое присутствие в этом мире. Увы, все понапрасну!
Когда я завязываю себе шнурки на ботинках, когда скручиваю руки сзади, наконец, когда смазываю свои шипящие шины незамысловатой дорогой, я верю, что я Веревочник!
Но когда мне не по себе от выпитого стакана молока среди царящего в моих комнатах веселья, ведь из-за них мне часто так худо, от наизнанку вывернутых слов, тогда, тогда разумом я понимаю, что от вывески ничего не меняется по сути, и я беру себе напрокат обычное имя.
Как-то раз, отойдя далеко от дома, ветер подвывал не на шутку, я поскользнулся и выронил из рук бесценный для меня предмет — это была повязка для глаз, без нее я бы не смог нормально существовать в этом мире. Я ушибся и расстроился не в меру, повязка была испачкана, колено болело, а главное — я вдруг начал подозрительно коситься по сторонам, — с чего бы это?
Однако, разгадка пришла довольно быстро — взгляд мой прилег на небольшую веточку, прикорнувшую у моих ног. Ах, что это была за веточка! Я глазам своим поначалу поверить не мог!
Пальцы ее цеплялись за почву, головка была свернута набок, а тело смущенно забилось поглубже — туда, в почву, в спасительную прохладу недр земли. Я смотрел на нее и не мог себе представить более глубокого послания мне моей жизнью, я смотрел на нее и не мог себе представить более глубокого обожествления меня и моей жизни. И, наконец, я смотрел на нее и не мог себе представить более глубокого дна, куда нетерпеливым водоворотом меня несла речная вода.



БЫЛА ВЕСНА

Теплые звери лежали в своих клетках, им было тесно внутри, но они были вместе, и это определенным образом сближало их. Меховые шкуры становились им домом, пока души бедных тварей блуждали во тьме своих предрассудков.
На цыпочках, пока живые глаза детей леса не успели заметить меня, моего передвижения, я выбираюсь наружу, подальше от возможных взоров. «Давайте поговорим о человеколюбии?». Увы, я вопрошал пустоту — ее темное настоящее мыльных пузырей вопросов и скользких ответов.
Ничего! Звериные души лежали передо мной и передо мной простиралась их кротость. Мне нечего было им предложить, я старался вовсю, я подпрыгивал от усердия, но никто, никто не захотел меня выслушать!
Была весна, было жарко, было грустно, было, было…



ГРИБНОЕ ЛЕТО

Я безмолвно ложусь рядом с тобой, и это мне кажется верхом блаженства. Когда какой-нибудь звук нарушает такую желанную тишину, мне становится не по себе, и я взываю о милосердии.
Зачем, зачем это лето настало столь неожиданно! Его плотное одеяло накрыло меня с головой и убаюкало совершенно бесповоротно. И вот я лежу, бархатные слезы катятся сквозь полузакрытые ресницы. Я плачу, я склоняю голову, я перебираю мысленно все то, что смогло дать мне это лето. Настроение и ощущение, эти два производных, от которых у меня голова идет кругом!
Тем летом мы собирали грибы, мы шли, взявшись за руки, мы были счастливы, наши корзинки были переполнены, шляпки, ножки — все было здесь, живое и уже наполовину мертвое. Ах, этот запах!
Никого не было рядом, я обернулся, и, убедившись в том, что нахожусь действительно один, выбросил все содержимое лукошка. Фразы, как и грибные останки, так и сыпались на землю, я говорил, я проговаривал бесчисленные слова, они казались мне такими же увядающими, как и эти чудесные грибы!
Все было бессмысленно, ничто не имело значения, повторяя это, я безжалостно втаптывал их в землю, я старался искромсать их как можно тщательнее, что бы всякая память о тех прожитых днях лета, легла успокоенным покрывалом и уже никогда, никогда не смела беспокоить меня ни в воспоминаниях, ни наяву!



СЧАСТЬЕ

Маленькие пальчики бежали, не останавливаясь, впопыхах, они совсем позабыли об осторожности, и их светлые плащики развевались на ветру, отчего даже невнимательному наблюдателю было ясно – это беглецы, и они спешат укрыться от опасности слишком поспешно, слишком суетливо!
Когда наступил вечер, а за ним ночь, они все еще неслись по полям и горам, через реки и водоемы, сквозь селения и города, к людям и прочь от них. Каждый неверный шаг их грозил бедой, неверное решение было чревато гибелью, но пальчики бежали, бежали, не обращая внимания на усталость, голод и боль, страх и отчаяние.
В далекой стране, на вершине горы, в неприметной хижине их ждала удивительная, измученная горем и ожиданием девушка. Она была необыкновенно красива, пожалуй, как никто больше на земле, целыми днями она упражнялась лишь в одном – в искусстве горького ожидания.
Она была одинока и печальна, но сил ей придавало ее искусство, доведенное до совершенства — в нем ей не было равных!
Однажды, после того как в очередной раз взошло солнце и жизнь снова пробудилась, повинуясь неизменному закону природы, девушка, по обыкновению устремив взор из окна своего дома, разглядела вдали небольшое облако пыли, приближающееся к ней по дороге, которая петляла в сторону ее дома.
Когда они встретились, когда она прижала их к своей груди, когда они заволновались и затрепетали в ее ладонях, она поняла, и это было похоже на единственно истинную правду, которая случилась с ней в жизни, – это и есть счастье, счастье, которое даровано ей и никому более, счастье, от которого у нее перехватило дыхание! Это было невыносимое счастье сжимать в своих руках эти пальчики!



ОСТОВ ЖИЗНИ

Крупные капли дождя барабанили по водосточной трубе, крыше, ступенькам крыльца, казалось, по всему миру. Было еще светло, но крики уже долетали, и не было спасенья, никакого убежища, чтобы укрыться от них, перестать их слышать! Это было невыносимо, но невыносимее было то, что ночь еще не опустилась, – значит, ночью крики станут ярче, станут еще пронзительнее.
«Никакого спасения», — подумал я.
До Рождества оставался один день, но что значил он в этой ситуации, в этом доме? Теплившаяся еще до недавнего времени надежда угасла, как только наступил сегодняшний день, сегодняшний вечер и сегодняшнее настроение. Я сжимал в своих руках четвертинку черствого хлеба, понимая, что мне придется съесть ее еще до наступления темноты, до того, как эти существа заглянут мне в глаза, и я сойду с ума от ужаса и отчаяния.
Я берег свое сокровище для себя, но, по-видимому, это было напрасно, твари не дадут мне последнего шанса, и я потеряю его, как потерял все то, что мне было дорого. Сомневаюсь, что в моих силах передать Его кому-нибудь для сохранения жизни и ради продолжения рода человеческого, ведь я был единственным человеком на этом острове. Силы мои уходили, твари подходили все ближе, и у меня не было никакого плана, чтобы избежать их наступления, и никакой возможности отбиться от них и одержать победу.
Внезапно мне пришло в голову: необходимо использовать силу дождя, и тогда, быть может, еще появится надежда, и я смогу побороться, смогу поквитаться за тех, кого уже нет со мной. Я обнажился, встал в полный рост и поднял руки к небу. Теплое свечение окружило меня, волна, вибрируя, пробежала по телу, я был готов. Напрягая последние силы, я выдохнул из себя: «Вода, я отдаю тебе всего себя, прими меня!».
Внезапная тишина окружила меня, стало совсем светло, не слышно было даже капель дождя, и тогда я понял, что у меня получилось, получилось отбить у страшных существ то единственное, что имело значение в этом мире, то, ради чего все мы приходим в этот мир, – ради сохранения Остова жизни.



ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Я уже был уже достаточно взрослый, когда решился на свой личный подвиг. Слепой случай и неимоверная решимость сделали свое дело. Сделали свое дело и отвернулись от меня. Так было, так и останется навеки.
Кожа, в которою мне приходилось быть завернутым столько долгих лет, и звуки, которые я ежечасно испытывал на себе, стали нестерпимы, непереносимы, и, в конце концов, я решился на полное бегство, на полное освобождение.
Нелепое и одинокое всегда стояли со мной бок о бок, но сейчас был не тот случай, сейчас все происходило совсем по-другому. Я закричал и кричал так страшно и пронзительно громко, что крик перестал существовать в моей больной голове.
Где я? Что я? Прекраснее места я никогда не видел, отступила боль, исчезло всякое страдание, я задул все свечи, я удовлетворенно кивнул себе самому головой, я улыбнулся, я захохотал.
Так я родился заново.



СПРОСИ

Когда меня спрашивают о чем-либо, я всегда молчу, я молчу, несмотря ни на что. А вы? Когда темные глаза чужого любопытства пытаются заглянуть в вашу пульсирующую душу, как поступаете вы? Оттягиваете ли свой небрежный ответ, либо стремитесь немедля угодить?
Так случилось тем давним утром, весной с ее неуверенными потугами обогреть и приютить каждого, кто стремится под ее покров. Очередной вопрос о моем благополучии, признаться, застал меня врасплох. Я выдохнул, стало сухо во рту, голова закружилась, тело слегка онемело, но я устоял.
Зачем, зачем они меня спрашивают? Отчего, отчего тратят свое время на эти пустые вопросы?
Внезапно я понял: немощь и пятно страха за себя – вот, что заставляет их двигаться вперед, в моем направлении. Я стоек, но однажды и моим силам придет конец. Подозреваю, что я вскрикну, а вскрикнув, упаду навзничь, и оторванная моя голова будет им немым упреком, ибо сказать я уже не смогу ничего.



КРАСАВИЦА И КРАСАВЕЦ

Она была красавицей, он – красавцем. Они шли вместе, они жгли свои чувства. Слагаемые их отношений и маленькое беспокойство оберегалось ими двоими, как нечто святое. Все было чудесно, и утро каждый раз зажигало светильник неги в их маленькой спальне, вечер любовно тушил его, и все были счастливы.
Потом настал день, красавица извернулась и стала осторожной, красавец вытянулся и назначил себе цену. Обоих ждал водоворот, который был обязан унести их легкие лодочки в просторы неведомые.
Красавица заломила руки, испытывая тоску и печаль, вздохнула горько и распростерлась на пороге. Он подошел к ней и прилег рядом. Они молчали, только тихо дышали, только вздыхали.
Так родилось начало их бед, родилось холодное прикосновение к устам, родилось непонимание, от которого зависело все дальнейшее.



ТУПИЧОК

И надежда, и успех, и вообще все-все на белом свете берет начало отсюда, из этого места, из этого тупичка. Он теплый, он светлый, он небольшой, но уютный.
Маленькое всегда идет рука об руку с большим, и тупичок это знал, оттого он и жил в мире с самим собой, и со всем миром вокруг.
Раньше многие пытались нарушить его спокойствие, многие надеялись сломить его, подточить основу его веры. Он это знал, как знал и то, что ему необходимо держаться. Даже тогда, когда, казалось, уже не было сил, – он понимал: стоит лишь немного уступить, ненадолго забыться, нечаянно оступиться, как все закончится. Весь этот мир с его красотой и убожеством, с великолепием и уродством – все это растает без следа, если он, тупичок, не устоит. И он держится.
Загляните себе в душу, загляните и, не напрягая зрения, присмотритесь, нет ли его там, в тех потаенных уголках, в темных, или светлых сторонах вашего жилища?



КРАСНОЕ НА ЧЕРНОМ

Весь день меня баловала природа – то внезапно черные тучи растают вникуда, и засветит долгожданное солнце, затем ветер, утихомирившись, осядет где-то далеко-далеко, словом, окружающий мир был расположен ко мне приветливо и благосклонно.
Тем ноябрьским утром я вышел на балкон, потянулся всем телом, разглядывая с удовольствием лепнину, обрамляющую козырек и стены, и улыбнулся. Все было замечательно, душа пела, настроение было хоть куда, и меня тянуло на великие дела.
Шнурок – легкий порыв ветра, фарфоровая чашка, в белизне своей возвышаясь над обыденностью быта, – все вокруг складывало свою песню, свой ритм, звучавший в резонанс, казалось, с самой природой.
Мои мысли были заняты тобой и собой. И конца и края этому не было. Тени и призраки отошли в свой, потусторонний, мир, черным покоем простирающийся за пределом, за чертой. Я знаю: там царят иные порядки, иная красота там правит бал. Объедки и тлен там чувствуют себя хозяевами.
Казалось, все настроено в унисон инструменту, все движется синхронно, в соответствии с моими мыслями и желаниями. Но, к сожалению, – и мне пришлось пожалеть об этом довольно скоро – в безмятежное существование вкралось незаметно, почти невидимо, то одно, что дало начало другому положению вещей. Оно было одно, но и этого было много – это было одно желание, желание испить красной крови, крови моего несчастного тела, протестующего и приносящего раздор в столь совершенный миропорядок.



ГЛАЗА

Море, море! Я слышу, как оно шепчет и читает, читает вслух бесконечную свою повесть. Ах, как это прекрасно! Запахи и ветер, мысли и чувства, тепло и озноб, все это присутствует в шипении моря.
Когда этому человеку сказали о его неизбежной кончине, он попросил лишь об одном: чтобы его привезли на это море. Там его мысли смогут успокоиться и прийти в порядок от всего того, через что ему пришлось пройти.
Крикунья чайка – милая снаружи и беспощадная внутри, снедаемая голодом, раскрывая глаз и закрывая свою душу всякий раз, когда того требует убийство, она кружила над теплом этого человека и она пела свою песнь. Песнь радости и надежды на новую жизнь. Но человек не знал этого, он лишь мог восхищаться полетом птицы, глядя на нее, на ту высоту, где она кружила, своими подслеповатыми, но от этого еще более прекрасными глазами, глазами, в которых читалось его изумление, глазами, которые станут для хладнокровной птицы спасением.
И она будет ему благодарна, до тех пор, пока еще более прекрасные глаза не завладеют ее вниманием безраздельно.



КАТАФАЛК

Скрип-скрип, бряк-бряк, наступает осень! В ряд идут и маршируют песни.
Катафалк среди прочих подобных тоже тащится и ковыляет. Басом свистит, хрип выдает, но движется. Мне понравилось его тело, такое незамысловатое и крепкое, такое неровное, но изящное. Манящее и отталкивающее одновременно. Как такое может происходить, не знаю!
Это невесело, это даже очень пугающе! Но ноги мои сами, увлекшись, ступают к нему, руки, не сопротивляясь, тянутся в его сторону. Голова так и норовит прилечь на его туловище.
Кто-то шепнул мне: «Пойди за ним, не пожалеешь, в нем вся мудрость эпох, в нем все ответы на все вопросы, он желанен, он сладок, он заманчив, он обогреет и даст кров, в нем смысл, начало и конец в нем»!
И тогда мои глаза внезапно стали шире от удивления – вместо черного, обсыпанного тленом старого катафалка я увидел, своим внутренним взором узрел, как прекрасен он на самом деле, как душа его, переливаясь всеми цветами радуги, плывет среди нас и светится от доброжелательности!
Мне стало грустно и обидно за всех людей, которые бежали от него, ненавидя его и проклиная! Это было незаслуженно! Бедный! Я сорвался с места и в три счета настиг его, перемахнул через жалкую оградку и вытянувшись всем телом, замер на его прохладной груди.



ДРЕМА

Москиты прилетали и улетали, море шумело и затихало, мне было легко и расслабленно-спокойно. Мухи садились на обнаженное плечо и взлетали, сыпь песка возникала на коже и исчезала, ветер проходился по мне своей легкой ладонью и, похлопав, исчезал.
Мысли мои бредились, в видениях переплетались, перемешивали волокна слов и картин в красном, расплавленном сознании. Было хорошо, было не слишком жарко, но достаточно, чтобы забыть обо всем несущественном и волочить за собой лишь стоящее внимания.
Мир и я – эти слова отдавались мне без проволочки, без даже секундного размышления. Кто я в этом песке и кто я под этим солнцем? Молчание, мигнув, спешило объясниться, но я считал – не нужно слов. Не нужно вопросов, не нужно ответов. Маленькие крохи идей, не успев народиться, рассасывались в никуда; в молчании и в кустах шепота пробегало, как треск надломленной, сухой ветки: ты здесь, ты наедине с самим собой и ты – невольник.
Так я познал это чувство миротворения, чувство избыточного влечения к тому, что называется мир грез.



МЕСТЬ

Это было во время грозы, во время дождя и сверкающих молний, во время того, как я искал тебя. Среднего размера камень лежал на мостовой, и причина его успеха была в ожидании. Мною двигал инстинкт, мною двигал порыв, который не оставлял ни минуты для спокойствия. Спустя столько времени, через столько повторяющихся, однотипных дней я не нашел ничего лучше, чем подобрать этот камень и сунуть его себе за пазуху.
Он посмотрел на меня лукаво, он вынудил меня отреагировать – нет, не теплом моего сердца я должен был согреть его, лишь волей, но подожди…
Ширина улицы подсказывала, что пересечь ее незаметно не удастся, и я избрал путь прямолинейный как жезл регулировщика. И вот я уже здесь, на месте, и мое сознание вдруг прояснилось необыкновенно, я осознал, сколь нелегким должен стать мой поступок.
А он все не успокаивался, он все ерзал, он все время просился на волю! Его каменное сердце кричало ко мне, его каменное сердце давило своей тяжестью, его каменное сердце рвалось у меня из груди.
И я, тот я, который уже в тысячный раз, повторяя, как молитву, день за днем произносил ее имя, ее имя на все лады проговаривал, как нежный цветок, лелеял и оберегал от суетного, я, я решился на это!
И, уже сбегая по ступеням обратно, рассыпая по дороге остатки ненависти, я понял, как это было легко и по-будничному обыкновенно. Ведь, когда он остался лежать на полу, а его костяная крепость оказалась не такой уж неприступной, как я предполагал поначалу, когда он остался там один – а он остался там ОДИН, – я почувствовал себя удовлетворенным, нет, даже более того, даже слишком удовлетворенным – мне нравилось это, моя месть того стоила! Ведь он больше никогда не сможет прикасаться к ней, ласкать ее, делать ей хорошо, больше и лучше, чем мог делать это я сам. И это того стоило!



КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ

И вот настал день и час, когда зажглись фонари и окна засветились яркими огнями. Настал день карнавала. Музыка звучала, музыка пела, и люди – сплошь разряженные дамы и кавалеры, – не спеша шествовали вдоль аллей, по направлению к большому дому.
Сюртуки из дорогой ткани, их тончайшие покрои, запахи женских духов – все это мне представлялось верхом блаженства. Я плыл рядом с людьми, рядом с ними я чувствовал себя почти счастливым. Казалось, это будет длиться вечно, вечно будет карнавал, эти маски, костюмы, звон бокалов, неторопливые разговоры. Но так же я понимал, что время, этот ненасытный едок, уничтожает минуту за минутой всю прелесть карнавальной ночи. Постепенно все исчезнет, все растворится без следа, без начала и конца.
Я попытался было ухватиться за краешек, за самый краешек этого волшебства, дабы продлить, если не оставить себе навсегда, эту восхитительную ночь. Увы, этого мне не удалось сделать. Черные пятна все более проступали на белоснежной скатерти, ткань расползалась у меня прямо в руках, и я с рыданиями бросил это занятие.



НЕ ТОРОПИСЬ

Мой фронт, мой рубеж проходил слишком близко к ним, чтобы его не могли не заметить. Я вставал в полный рост, я вставал прямо на главной площади, я вставал, чтобы меня все видели. И, увидев, воскликнули, и, увидев, воспрянули, и, увидев – почувствовали себя плохо.
Но нет, их время еще не пришло, их время еще не вызрело до нужной формы, их потуги не имеют пока никакой ценности для меня. Этот переворот, который я им заготовил, не должен быть представлен сейчас.
Мне не терпится снести им зады, мне не терпится восстановить справедливость, мне не терпится вооружить их молотами и дать им в руки флаги, обновленные флаги, флаги, не замаранные совестью и незапятнанные бесчестием!
Я тороплюсь, я знаю, сколь время беспощадно, я спешу. Но я слышу, как тихие голоса по нарастающей шепчут, напевают, звучат все сильнее: «Не торопись». И таких – легион.



ДВОЕ

Я в очередной раз пытаюсь решить эту головоломку, в которой двое бродят по лабиринту и никак не могут отыскать друг друга во тьме, я ломаю голову над этой задачей – как соединить их и вывести из заколдованного, проклятого пространства, дав им новую, счастливую жизнь.
Две маленькие фигурки слишком малы, чтобы воспринимать их всерьез, но я знаю, что это обманчиво, я знаю, как им неуютно и страшно во тьме, и чувствую себя обязанным указать им путь, зажечь свет в конце туннеля! Беда в том, что я и сам не знаю, где выход из лабиринта, моих познаний явно недостаточно для того, чтобы подарить им надежду. И, что бы ни говорили окружающие, они сами никогда не смогут найти выход, ибо они во тьме.
Надежда еще какое-то время будет согревать их души, в отчаянии они будут всматриваться во мрак, двигаясь на ощупь и пытаясь определить правильное направление к выходу. Обессилев, они прижмутся друг к другу, пытаясь согреться теплом своих тел, это удастся на некоторое время, но ненадолго.
Они умрут и, умирая, обнимут друг друга из последних сил, поцелуй их будет кратким по отношению ко времени, но бесконечно долгим в замершем пространстве.



БЕГ

Ветки хлестали меня по лицу, ветер больно бил по глазам, царапало все – листья, сучья, осколки стекла, обрывки бумаги. Я бежала очень быстро, я бежала, несмотря на страх, несмотря на неизвестность, подстерегающую меня впереди.
И руки, и локти, и все самые маленькие части моего тела – все они были поглощены этим бегом. Я бежала от наковальни и от молота, от немого неучастия моей судьбы, от единственного и желанного мной, но недоступного. Я так старалась бежать в сторону света, я так старалась бежать в сторону, противоположную измерению отношения моего тела к плоской земле!
Бег внезапно закончился – я застыла у обрыва, каменные комья земли черным ужасом срывались в пропасть, во мрак пустоты, в немую вечность. Отступив, переведя дыхание, с дрожащим телом и мятущейся душой, я поняла, что я бежала от самой себя. От самой себя и от него, того, кто был повинен в моем беге. Это слабо помогало, но было все же лучше, чем ничего. Мертвенная бледность разлилась по моему лицу, я это чувствовала как никогда остро, лоб стал прохладен, и, закрыв глаза, я осознала, я осознала четко и недвусмысленно, что я была одна, а он даже и не подозревал о моем бегстве.



КОМНАТА

Покойник, озираясь, выходит из комнаты, держа в руках вазу с цветами. Комната, опустевшая и одинокая в отсутствии кого бы то ни было, становится похожа на вышедшего покойника.
Дверь с тугим замком, с царапиной посреди своего тела и скрипучим нравом закрывается сама собой за покойником. Мы не видим того, что происходит в комнате, но мы подозреваем, что там не все ладно.
Покойник, присев на краешек кресла и придерживая одной рукой вазу с цветами, бесцельно скользит взглядом по закрытой двери. В голову ему приходят разнообразные мысли, но он гонит их лениво и не торопясь.
Слышится шум за закрытой дверью, он происходит из неизвестного источника и находится в пустой комнате. Покойник встает, и, волоча ноги, идет в сторону комнаты. Покойник неловко разжимает руки, и ваза падает на пол, разбиваясь и обрызгивая водой его брюки. С трудом передвигающиеся ноги покойника наступают на живые цветы, выпавшие из разбитой вазы.
Он с усилием открывает дверь, переступает порог в мокром костюме, и дверь со скрипом закрывается за ним. Слышен непродолжительный шум. Затем все стихает, и мы вновь видим невредимую вазу с живыми цветами, находящуюся по эту сторону от закрытой комнаты.




ВСТРЕЧА

Однажды, когда было уже далеко за полночь, я торопливо спустился по лестнице и вышел из дому. Стояла холодная зима. Медленно кружась, редкие снежинки парили в свете фонарей, неторопливо падая на мостовую, одинокие скамейки, крыши домов, на мои плечи.
Я шел, побуждаемый какими-то внутренними, непонятными мне силами, лишь со смутной догадкой, заставившей меня в столь поздний час выбраться из теплой постели. Путешествие было недолгим, и, когда ноги сами привели меня к высокому, ярко освещенному и шикарно отделанному парадному, я практически этому не удивился.
Войдя внутрь, я увидел множество горящих светильников, стоящих один за другим вдоль длинного коридора, ведущего к одной-единственной двери. Все вокруг было обито красной тканью, и дверь тоже была красного цвета, но в обрамлении золотой рамы, словно подчеркивающей торжественность обстановки. Немного постояв, я догадался, что, по-видимому, мне нужно пройти к этой двери и заглянуть за нее. Так я и сделал.
Войдя внутрь, я увидел пустую, темную комнату средних размеров с зажженной лампой, горящей мягким светом, отчего атмосфера в полумраке создавалась уютная и умиротворенная. Я затворил за собой дверь и только тогда обратил внимание на сидящего в углу, как мне показалось, в напряженной позе, странно одетого человека. На нем был черный плащ до пят и такого же цвета котелок на голове, вот, пожалуй, и все, но одна деталь была любопытной — на коленях у него лежало ружье. Как только я обратил на него внимание, он зашевелился и приветливо сказал: «Здравствуйте, меня зовут Морри, я пришел за вами, и с этих самых пор вы должны взять на себя обет ни о чем меня не спрашивать».
И столь неумолимое двинулось на меня, и столь неумолимое двинулось на меня, что я опешил, а опешив, заплакал.

Реклама