:

Аба Ахимеир: РЕПОРТАЖ С ОТСИДКИ

In 1995, :2 on 25.11.2012 at 15:36

***
Уволен со службы надзиратель Хусейн. Мы привыкли видеть его в полицейской форме, а этим утром он покинул тюрьму в обычной арабской одежде, с абайей на голове. Надо сказать, что полицейская форма не очень-то была ему к лицу.
Уволен он из-за того, что от него сбежали два арестованных «нелегальных» репатрианта. Хусейн успел выучить несколько ивритских слов и, стоя на вахте в нашей части мардабана, изнурял меня языковыми упражнениями. Он без передыху задавал один и тот же вопрос:
— Ма шломха? (Как поживаешь?)
И тут же сам себе отвечал, заменяя отсутствующий в арабском языке звук «в» на «ф»:
— Тоф, тоф меод. (Хорошо, очень хорошо).
Это упражнение он проделывал всякий раз, когда подходил к нашей камере, чтобы проверить, все ли в порядке.
Рот его был постоянно раскрыт — дабы каждый мог своими собственными глазами убедиться, что у Хусейна во рту есть два золотых зуба.
Что он будет делать теперь, будучи уволенным из полиции? В былые времена в галутных местечках уволенный полицейский мог стать шабес-гоем и зимой затапливать печи в еврейских домах. Кто был знаком с еврейским образом жизни лучше, чем полицейские и шабес-гои? Но нынче в Стране Израиля, где нет ни местечек, ни печей, которые топят дровами, ни зимы, и где все мы, слава Богу, живем как гои — как в будние дни, так и в субботы и праздники — чем заняться уволенному полицейскому Хусейну? И чем заняться арестанту, отсидевшему свой срок и вышедшему на свободу, если евреи не прибегают к услугам шабес-гоев?

***
В прошлом году в Яффскую тюрьму доставили Абу-Даулу, который был правой рукой Абу-Джильды, предал его и по собственному желанию сдался полиции. Знающие люди говорят, что на душе у Абу-Даулы несколько убийств. Но полиция не передала в прокуратуру все его пухлое досье, лишь выдержки из него. На суде полицейский представитель исполнял роль не обвинителя, но защитника. Ибо это тоже способ напасть на след преступников. Когда этот способ применяется? Когда у полиции обе руки левые. Судьям не остается ничего иного как удовлетвориться минимумом — Абу-Даула получил двадцать лет. Выдав Абу-Джильду, Абу-Даула спас свою жизнь. Еще и года не прошло, а он уже входит в число «почетных граждан» тюрьмы. Он уже «хорошо устроен»: работает в пекарне. То есть не голодает. Абу-Даула молчалив, и это тоже один из признаков уважаемого человека. Он месил тесто и в те дни, когда его друг и наставник Абу-Джильда ждал казни.
Арестанты относятся к Абу-Дауле по-разному. Одни считают, что он умный человек: вовремя спасся. Другие считают, что он не джеда (герой) и не заслуживает уважения. Ибо уважения заслуживает убийца, тем более, убийца, которого повесили. Таков ход мысли восточного человека. А если этот ход мысли вам, читатель, не нравится,
дело ваше: можете протестовать сколько вашей душе угодно…

***
В качестве «нелегального репатрианта» пребывает среди нас американский коммунист. Его фамилия Пэкстон. Отец его принадлежит к какой-то религиозной секте. Пэкстон заявил тюремному начальству, что он коммунист и потому просит перевести его в камеру коммунистов. Но начальство не понимает таких штук. Тюремное начальство не арестовывает и не обвиняет. Для этого существует полиция. В функции тюремного начальства входит содержать арестантов в заключении в соответствии с требованиями полиции или суда. Тюремное начальство интересует только то, что записано «в деле». А в «деле» Пэкстона записано, что он «нелегальный». Коммунистов, опасаясь того, что они повлияют на прочих арестантов, не выводят на прогулку вместе с остальными. Поэтому «нелегальному» Пэкстону пришлось связываться со своими коллегами-коммунистами «нелегально». Арестанты-коммунисты — евреи, а он — натуральный гой, с гойской наивностью и гойской хитростью. Легко представить, какое раздолье было бы коммунисту-гою в компании коммунистов-евреев. Но что поделаешь, если тюремное начальство не понимает таких штук? И поэтому от скуки Пэкстон ведет коммунистическую пропаганду. Успехов он добивается не больше, чем любой другой миссионер.
«Товарищ» Пэкстон горд Россией, ее бескрайними просторами и природными богатствами. Он в таком восторге от всего этого, что забывает даже, что Россия была создана, уж во всяком случае, не Лениным и не Сталиным. Я вежливо заметил ему, что Россия была Россией и до «Октября». Он в полной растерянности отошел от меня. Вначале у нас с ним сложились прекрасные отношения. Он отрицательно относился к полицейским уже только потому, что они полицейские, и положительно — к арестантам из-за того, что они арестанты. На все у него один ответ: «Жертва частновладельческого режима». И на шею этому «частновладельческому» режиму «товарищ» Пэкстон вешает неисправимых убийц, насильников, мужеложцев, чахоточных, сифилитиков, а также больных раком. Али он оправдывает: «Ведь он убил полицейского» Я попытался объяснить ему, что Али наделал дел потому, что в нем проснулся зверь, а убитый им полицейский был честным, доброжелательно настроенным человеком. Но Пэкстон стоит на своем: все полицейские — проходимцы. Порядочный человек не пойдет служить в полицию. Если бы они хотели работать, то зарабатывали бы не меньше, но они лентяи и работать не желают.
— Ну, а полицейские в стране Советов?
После минутного замешательства Пэкстон пробормотал:
— Там и они работают тоже…
— Позвольте объяснить Вам одну вещь, которую Вы, впрочем, и без меня отлично знаете, — говорю я Пэкстону в этаком раздраженном тоне, — советские полицейские, как и все прочие полицейские в мире, занимаются исключительно своим полицейским ремеслом и ничем иным. И они еще в большей степени полицейские, чем те, кого Вы видите здесь.
И, отвернувшись от этого придурка, я подумал: «Задним числом хорошо, что существует советская Россия, — проще доказывать «достоинства социализма».
Как я уже говорил, поначалу у нас с ним были неплохие отношения — ведь я тоже арестант. Но коммунисты довольно быстро испортили мою репутацию в его глазах. Я был единственным из всех арестантов, к кому Пэкстон относился отрицательно. Как выясняется, существуют исключения из любого правила. Плохие арестанты. Не все арестанты
хороши. Не все они жертвы капиталистического режима.

***
Еще один «нелегальный репатриант»: мусульманин их Самарканда, что в Туркестане. По-арабски не понимает ни слова. Как его понесло из Самарканда в Иерусалим? Если вы понимаете тюркскую речь, можете у него выяснить. Конечно, если он пожелает вам об этом поведать. Может, он был солдатом в армии «басмачей», которые подняли восстание против большевистской власти, противопоставив коммунистическому интернационализму и русскому империализму панисламизм и пантюркизм. Может быть… Любые догадки относительно судьбы этого «нелегального репатрианта» из Самарканда высосаны, разумеется, из пальца. В Тель-Авиве он занимался тем, что точил ножи, пока его не арестовали. После окончания срока отсидки его вышлют из страны. Куда? Не исключено, что на родину, где он попадет в лапы советских властей и будет приговорен к смертной казни по обвинению в «басмачестве». Так или иначе, но сам он не задумывается о своем будущем. Тип лица у него монгольский. При слове «монгольский» перед нашим мысленным взором возникает некая дикая и грубая рожа. Но здесь перед вами тонкое лицо сына древней расы. В его монгольском облике нет грубости, в нем заключена изысканность, свойственная южно-китайскому типу. Изнеженность серны. Работать он не хочет. А потому получает тумаки. Но бьют его еще и потому, что он чужеземец и не говорит по-арабски. Заступиться за него некому. Короче говоря, арестант без «связей»…
Работать по профессии — точить ножи — он здесь не может. Ножи запрещено держать в тюрьме. Арабы почти не пользуются ножами во время еды. Хлеб они разламывают руками. Да и вообще, зачем нужны ножи и вилки, если Творец дал тебе ловкие пальцы? В глазах араба нож — это холодное оружие, и ничего более. Нам, химайя (привилегированным арестантам) позволяют держать ножи, при условии, что кончики их отломаны, словно носы у античных статуй.

***
После того, как Муса (Моше) Кармелевич поджег гараж «Гамаавира» вместе с пятьюдесятью с чем-то машинами, которые там в это время находились, он выехал за границу. Настроение у него было отличное: он отомстил. Он был уверен, что «Гамаавиру» пришел конец. Но и Муса и члены «Гамаавира» забыли о железном правиле, что к любому сгоревшему городу относятся слова пророка: «…если вырублены сикоморы, мы их кедрами заменим». Вместо сгоревших деревянных домов строят каменные.
Две задачи ставил перед собой Муса, отправляясь в заграничное турне: завязать связи по торговле гашишем и жениться. Он поднялся на борт корабля и отправился в Одессу. Ему захотелось проверить, как обстоят дела на рынке гашиша в России. Но там он сразу же унюхал, что слежка в тех местах зверская, и быстренько уехал в Польшу.
Мрачным осенним вечером он прибыл в местечко Столин, что недалеко от Пинска. Моросил холодный осенний дождь, непривычный для Мусы, иерусалимского жителя. На своем ломаном русском языке Муса нанял извозчика и через несколько минут увяз в грязи, окруженный мраком египетским и поливаемый дождиком с небес. «Мы уже приехали?» — спросил Муса извозчика. Тот указал куда-то в темноту и произнес: «Вон там гостиница». При свете подвешенного к телеге фонаря Муса расплатился со столинским извозчиком иностранной валютой и вошел в «гостиницу».
Это был типичный постоялый двор типичного местечка. Войдя, Муса сразу же заметил, что на столе, вокруг которого сидят несколько евреев, горят свечи. Муса понял, что нынче субботний вечер. «Кидуш» уже сделали и сейчас ели рыбу. Муса присел к столу и присоединился к трапезе. В разгар змирот, субботних песнопений, он вытащил из кармана пачку сигарет «Матосян» и положил ее на стол, предлагая всем присутствующим угощаться. Но тут же вспомнил, что евреи того типа, что собрались за этим столом, не курят в субботу. Участники трапезы сделали вид, что ничего не заметили. Дождавшись окончания трапезы, Муса поспешил в отхожее место (не будем забывать, как выглядит подобное заведение в местечке…) и с удовольствием закурил. Когда он вернулся, хозяин «гостиницы» сделал ему замечание: «Мы здесь евреи». То есть тут Столин, а не Иерусалим. В Столине не курят в субботу.
Муса остановился в Столине совершенно напрасно: там не торгуют гашишем, да и найти себе подходящую невесту ему там не светило. Два эти момента он себе отчетливо уяснил на протяжении субботы. И поэтому на исходе субботы уехал в Брест. Там он подыскал себе девушку лет семнадцати и женился на ней по всем правилам еврейского Закона.
Свой рассказ Муса закончил такой моралью:
— Я развелся с тридцатилетней женой и заплатил ей 250 палестинских фунтов в качестве компенсации. А потом женился на семнадцатилетней и получил в качестве приданого 350 фунтов. Разве плохое дельце?
Женившись на брестской девушке, он отправился в Европу по своим гашишным делам, вернулся в Эрец-Исраэль и был немедленно арестован.

***
Отправляясь на виселицу, Мустафа расцеловался с приставленными к нему надзирателями, поцеловал руку мудиру (начальнику тюрьмы) мистеру Стиллу. Спустя минуту эта рука, только что поцелованная, потянула за рычаг, он повис в воздухе. Феллах из Иудейских гор, разумеется, не читал Достоевского и даже имени его не слыхал. Он понятия не имел, что есть в мире книги, кроме Корана. А вы говорите: «русская душа…» Может, вы еще скажете, что в хевронском феллахе Мустафе обнаружена душа русского человека?..
Сидит с нами «нелегальный» репатриант, ставший таковым по собственному желанию. Оказывается, есть и такие. Его скоро изгонят из страны. Что такое «нелегальный репатриант по собственному желанию»? Объясню.
Мандатное правительство высылает из страны «нелегальных» за свой счет, то есть за счет налогоплательщика. И вот нашелся некий молодой человек, придумавший хитрую комбинацию. «Еврейский ум». Молодой человек захотел вернуться «домой», в Словакию. Собрал вещички, документы и поехал в Яффо. Там, завидев первого же полицейского, бросился наутек. Полицейский его ловить. Молодого человека сажают на месяц в тюрьму. Отсидев здесь, с нами, свой срок, он будет изгнан из страны в полном соответствии с мандатными законами. Поездка из Эрец-Исраэль в Чехословакию не будет стоить ему ни копейки.
Нашу тюрьму посетил сам мистер Спайсер, начальник палестинской тюрьмы, и лично сообщил Абу-Джильде и Армиту, что верховный комиссар утвердил их приговоры. Это означает, что теперь известны точная дата и час, когда их повесят. А поскольку обоих поведут на виселицу в тот же день и в том же месте, то одного повесят в восемь утра, а другого — через час. Обычно осужденному его последний приговор объявляет начальник тюрьмы, и на этом дело заканчивается. Но из-за такого головореза, как Абу-Джильда, потрудился прибыть сам начальник всей полиции, собственной персоной. Это вторая встреча мистера Спайсера, главного полицейского, с Абу-Джильдой, главным разбойником. Первый раз они встретились месяц назад, в Шхеме. Немедленно после того, как Абу-Джильду арестовали, мистер
Спайсер приехал в Шхем и протянул Абу-Джильде сигару. Встреча двух полководцев: после того, как потерпевший поражение попадает в плен, победитель приглашает его на обед. Жест Спайсера — типично британский жест.
На этот раз Спайсер навестил Абу-Джильду утром. Во время полуденной хакуры я заметил в одном из окон зинзаны — где сидят приговоренные к смерти или наказанные за какие-нибудь особые провинности, совершенные уже в самой тюрьме, — широкую спину и еще более широкую задницу «инспектора» Реувена Хазана. Он уселся на подоконник лицом к камерам зинзаны и спиной ко двору. Я сообразил, что кто-то наносит визит Абу-Джильде, а «инспектор» обеспечивает безопасность. Рядовому тюремщику не доверяют, тем более, если этот рядовой тюремщик — араб, который может поддаться чарам Абу-Джильды.
Позднее я узнал, что в ответ на просьбу Абу-Джильды начальник тюрьмы дал разрешение на визит к нему Ахмада Джабара, одного из убийц, отличившегося по время погрома в Цфате летом 1929 года. Задача Джабара — скрасить последние дни Абу-Джильды рассказами о днях былых. Ахмад Джабар не меньший убийца, чем Абу-Джильда, но ему повезло. Абу-Джильда убивал всех, кто попадался ему под руку, то есть, прежде всего арабов. Абу-Джильда убивал с целью грабежа, и не его вина, что население Шхемского округа состоит из арабов. Он убивал также полицейских, которые пытались помешать ему в его ремесле. И именно из-за этого его и собираются повесить.
Джабару же фортуна улыбнулась. Он «всего-навсего» убивал евреев. И не с целью грабежа, но по политическим соображениям. И потому был сначала приговорен к смертной казни, затем после обжалования его приговор был заменен на пожизненное заключение, а в скором времени он будет помилован, как и все остальные убийцы евреев, отличившиеся в 1929 году. Пока же Ахмад Джабар не просто рядовой арестант, но весьма почтенный человек и в собственных глазах, и в глазах прочих арестантов, и в глазах начальника тюрьмы.
Во время утренней хакуры донеслось пение Абу-Джильды из его камеры в зинзане. Песня арабского разбойника. Точно так же, как есть тип любовных песен, есть и цикл разбойничьих песен. Величие оперы «Кармен» — в сочетании любви с разбоем. Популярнейшие песни в России — разбойничьи. Кто не пел «Стеньку Разина»? Предавшись пению, Абу-Джильда забыл, что находится в плену и что жить ему осталось считанные дни. Песня его — это песня бандита, в разгар хамсина сидящего, скрестив по-турецки ноги, на краю скалы и разглядывающего пустыню. На серой скале виднеется черное пятно: тень хищной птицы, парящей в раскаленном воздухе. И ты чувствуешь себя ребенком, сидящим перед клеткой со львом. Чувство это немедленно стало бы иным, встреть ты льва не в зверинце, а в пустыне.
Курение занимает почетное место в тюремной жизни. Если бы после открытия Америки люди не взяли бы себе в привычку курить, курение нужно было бы изобрести ради нужд арестантов. Человек, привыкший «на воле» курить, не прекращает этого занятия и в тюрьме. И если у него не окажется табака, он будет страдать от этого больше, нежели от отсутствия свободы или нормальной (имеется ли в природе такая штука?) половой жизни. Тоска по табаку заглушит тоску по свободе и противоположному полу. Курильщик может воздержаться от половой жизни, но не от курения. И тюрьма тому не помеха. Тот, кто хочет курить, — курит. Курильщик готов отказаться от чего угодно, но не от курения. По неизвестной причине курить в тюрьме категорически запрещено, но, тем не менее, все курят. Те, конечно, кто того желает. Это напоминает Россию времен «военного коммунизма». Любая купля-продажа была под запретом, а Россия за всю свою историю не была охвачена такой горячкой купли-продажи, не была так переполнена базарными спекулянтами, как в те годы. Тюремное начальство знает, что все курят, но смотрит на это сквозь пальцы. Встречаются среди обитателей тюрьмы и такие, что не курили до ареста, но в условиях тюрьмы превратились в заядлых курильщиков. Курение, однако, касается не одних лишь курильщиков. Некурящие тоже втянуты в табачные дела. Контрабанда табака в тюрьму удовлетворяет не только запросы арестантов-курильщиков, но и потребности поставщиков табака во главе с охранниками-полицейскими. Восток прогрессирует. Араб-полицейский не удовлетворяется своей зарплатой. Он ищет «левых» заработков. Контрабанда табака в тюрьму — это не только спорт, с этого можно и заработать. Курение и связанные с ним занятия изрядно скрашивают рутину тюремного быта. Поэтому начальство и не отменяет запрет на курение. Отмени оно этот запрет, пропадет смысл увлекательного занятия, которое отнимает у арестантов массу времени и отвлекает их от разнообразных преступных мыслей. Курение отвлекает их от размышлений о побеге, о мести, не дает впасть в депрессию. Все это ветер уносит вместе с табачным дымом.
Но случается, что вдруг, ни с того ни с сего начальство охватывает горячка «искоренения курения в стенах тюрьмы». На первый взгляд, тюремные чиновники — реально мыслящие люди. Поэтому невозможно понять, чего вдруг они превращаются в донкихотов. Ведь война с курением в тюрьме — то же самое, что война с ветряными мельницами. Устраиваются повальные обыски в камерах, в мастерских… Где только не находят табак? Везде, включая арестантские задние проходы. А результаты? Цена сигарет на тюремной бирже резко подскакивает. Возрастают доходы контрабандистов. Тех же результатов добилась ЧК на русских рынках, проводя облавы на спекулянтов. Доходы контрабандистов растут как грибы после дождя, и курение продолжается. Есть еще результат борьбы с табаком: нескольких арестантов переводят из их камеры в зинзану. Это жертвы противоестественного режима. Их наказывают, и вся тюрьма считает их без вины виноватыми.
Но вот обыски прекращаются. Сигаретный рынок возвращается в обычное русло. На бирже ощущается падение цен. Спекулянты терпят колоссальные убытки. (Все, разумеется, согласно тюремным критериям).
Тюрьма подобна социалистическому тоталитарному обществу. Такого рода общество делится на два класса, класс бюрократов и класс подданных, господ и рабов. Правящее меньшинство и управляемое большинство. А любое тоталитарное общество стоит на спекуляции. Ибо спекуляция — враг тоталитарного общества. Но она же и жизненный эликсир для человека, которого жестокая судьба вынудила жить в тоталитарном обществе. Без спекуляции люди пожрали бы один другого живьем. Там, где правит спекуляция, не имеет никакого значения качество товаров — значение имеет лишь количество. Этот закон верен и в отношении сигарет, которые проносят в тюрьму. Неважно, какого они качества. Важно их количество.
Как мы уже говорили, курение наполняет жизнь арестанта смыслом. Человек не может жить на всем готовом. Он обязан бороться, добиваться, пребывать в движении. Курение дает арестантам возможность рисковать, вносит в их жизнь азартный дух приключений. У многолетних арестантов курение не дает ослабнуть инстинкту борьбы за существование. Можно сравнить тюремное курение с видом на жительство за пределами «черты оседлости» у русских евреев. Евреи жили и за пределами «черты». Была масса способов обойти запрет властей… И вместе с тем запрет порождает взяточничество и коррупцию среди надзирателей.
Мне рассказывали про одного пятнадцатилетнего арестанта (имеется в виду его срок, не возраст), который сидел за убийство. Он заявлял, что убил, будучи пьян, — обычная отговорка арабов, сидящих за дела, которыми они не гордятся. Этот арестант был славен тем, что считался одним из главных контрабандистов, проносивших в тюрьму сигареты. Мудир потребовал от него назвать надзирателя, который помогает ему в этом занятии. Арестант отказался и стоял на своем, даже когда мудир обещал дать рекомендацию о сокращении срока заключения с пятнадцати лет до десяти. (Начальник тюрьмы вправе сообщить верховному комиссару, что такой-то арестант ведет себя отлично, и это сообщение служит основанием для улучшения условий содержания в тюрьме и даже для сокращения срока заключения). Мудир обещал также сделать его шавишем. Но арестант устоял перед соблазном и не выдал своего сообщника-полицейского. Надо полагать, что он не только продемонстрировал свою преданность другу и сообщнику, но и произвел простой расчет: приятнее провести в тюрьме пятнадцать лет и иметь под рукой надзирателя, поставляющего сигареты, чем сидеть десять лет без сигарет.
Этот арестант был законченным мужеложцем. Он прославился этим даже здесь, в тюрьме, где гомосексуализм считается явлением естественным, на которое никто не обращает внимания. Как-то раз его на неделю отправили в зинзану за то, что он едва не размозжил голову Мусе (Кармелевичу, поджигателю «Гамаавира», который получил за это семь лет). Муса пострадал за то, что высмеивал «жену» этого педераста. Во всем, что касается вопросов пола, а тем более, если речь идет об области мужских взаимоотношений, арабы склонны проявлять суровость нравов. Суровость нравов, принятая на воле, усугубляется, понятное дело, в стенах тюрьмы. В тюрьме чувство собственного достоинства развито у араба гораздо сильнее, чем на воле.
Часть арестантов, осужденных на большие сроки, предается забавам Онана, часть — содомскому греху. Причиной тому не только полное отсутствие представителей противоположного пола, но и особые условия тюремной жизни: скука, теснота. Еще Достоевский сетовал, что одно из главных несчастий, которые постигают человека в тюрьме, это невозможность ни на минуту уединиться, побыть наедине с самим собой. Правда, хотя и трудно постоянно находиться в окружении людей, во много раз тяжелее переносить одиночество.
Отношение к женщине среди арестантов двойственное. С одной стороны, они испытывают страшную тягу к тому, чего в тюрьме заполучить невозможно. Здесь ведь можно достать все что угодно: деньги, сигареты, арак, гашиш, оружие (кроме разве что пушек и самолетов). Одно лишь недосягаемо — женщина. А с другой стороны, только сидя в тюрьме, человек убеждается, что женщина не есть предмет первой необходимости. Можно прожить без нее долгие годы.
По словам шейха Назар ибн Саида, жители Шхема славятся по всей стране своей страстью к мужеложеству, а в особенности — своей любовью к мальчикам. Житель Шхема имеет обыкновение обращаться к ребенку с такими речами:
— Я уалад! (Эй, мальчик!) Почем твой «арбуз»?

***
Выслан из страны и отправлен на родину, в Англию, Джеймс Уильям Мур, который получил девять, если не ошибаюсь, месяцев тюрьмы за кражи в Тель-Авиве. Этот субъект не отличается колониальной британской заносчивостью. Это простой и пошлый шейгец, что отражено и в его характере, и в его внешнем облике. Это англичанин из Англии, а не англичанин из империи. Он был солдатом в Индии, в Судане, потом в Эрец-Исраэль. Здесь он дезертировал из армии и начал активно использовать принцип «приватизации» чужого имущества, за что и был арестован. Несмотря на службу в Индии, он совершенно не заразился английской гордостью за оборону Лакхнау, и, несмотря на службу в Судане, остался абсолютно равнодушен к памяти об обороне Хартума Гордоном. В Тель-Авиве он сожительствовал с еврейкой-проституткой. Газетная хроника сообщала, что она присутствовала в зале суда, когда слушалось его дело. В его обществе я провел несколько месяцев. Только благодаря тюрьме мне довелось насладиться обществом английского вора…

***
Арабы-арестанты стесняются один другого, если они не одеты. Я обратил на это внимание в душевой. Очевидно, обнаженное мужское тело возбуждает в них половой инстинкт не меньше, чем обнаженное женское тело в нас. Многие арабы могут мочиться, только если их никто не видит. Иначе у них ничего не получается. Они не в состоянии мочиться, если знают, что кто-то смотрит на них или даже прислушивается к шуму их струйки. Подобной же чувствительностью отличаются и многие арабы «на воле». Но здесь, в тюрьме, из-за вечной жажды нормальной половой жизни, у них эта ненормальная чувствительность развивается сверх всякой меры. Араб-арестант не будет перед сном мочиться, пока прочие обитатели камеры не заснут. Он будет ждать хоть полночи, чтобы убедиться, что его сокамерники спят.
Араб «панэротичен». Любое живое существо, а не только женщина, возбуждает в нем половой инстинкт: мужчина, ребенок, животное. Мужчина возбуждает араба не меньше, чем женщина. А еще больше — юноша. Не оставляют его равнодушным и домашние животные. Малолетних правонарушителей, ожидающих приговора, или тех, кого не успели еще перевести в тюрьму для несовершеннолетних преступников, не держат в одной камере с обычными арестантами. Их отправляют либо в мусташфу (лазарет), либо в камеру химайя (привилегированных иностранцев).

***
Вчера я столкнулся с соучастником убийства, которое совершил Мустафа. Мустафу повесили, сообщника же выручил его возраст. Ему всего семнадцать лет, и потому вместо виселицы он получил двадцать лет тюрьмы. Кому сейчас лучше — ему или Мустафе? Какой «метафизический» вопрос! И все же обсудим его.
Мустафу повесили четыре месяца назад, а его приятелю предстоит мучиться еще много лет. Он попал в тюрьму юношей, а выйдет человеком, перед которым открыты уже врата старости. К нему не относится известное высказывание д-ра Шмарьягу Левина: «Стареют из-за забот, болезней, бед… Но стареют также из-за того, что годы идут». Приятель Мустафы состарится не из-за того, что годы идут, а из-за своеобразных условий тюремной жизни. Судьи считают (и справедливо считают!), что судьба приговоренного к двадцати годам тюремного заключения лучше судьбы приговоренного к виселице. Жизнь лучше самой легкой из смертей, если не с точки зрения психологии, то уж наверняка с точки зрения физиологии. Мустафу повесили. Он не может раскаяться. Он лишен выбора точно так же, как лишен всего, что принадлежит этому миру. Но у его молодого сообщника, оставшегося в живых, есть выбор. Только в тюрьме человек учится ценить жизнь. Случаи самоубийства здесь крайне редки. Во всяком случае, самоубийства совершаются в этих стенах не чаще, чем за их пределами, — несмотря на экстраординарную жизнь содержащихся здесь экстраординарных людей.

***
В последние дни арестанты-арабы спрашивают меня, начнется ли война между Италией и Абиссинией. Поначалу я только удивлялся чувству «панвосточного» единства, которым преисполнились вдруг
арабы, включая самых диких из них. Но затем я выяснил истинную причину их интереса к этой теме. Война между Италией и Абиссинией повлечет за собой мировую войну, а та тем или иным образом приведет их к освобождению из тюрьмы. Во всем мире, кроме, пожалуй, Венецианского дворца в Риме, не найти сегодня места, где бы так интересовались Абиссинией, как в Центральной иерусалимской тюрьме.

***
Вы, живущие на воле и неспособные оценить, что такое воля, ощущали ли вы потребность взглянуть на звезды? Просто взглянуть на ночное небо? Вы вольны делать это, когда вам заблагорассудится, а потому и не ощущаете такой необходимости. Здесь же, в тюрьме, есть люди, которые не видели звезд на протяжении лет. Но и среди них большинство не ощущает в этом никакой потребности.

***
Вчера освободили группу бухарских евреев, которые прибыли в Эрец-Исраэль без разрешения мандатных властей. Они говорят на ломаном русском языке. Я не успел выяснить у них подробности об их «анабазисе» из Туркестана в Иерусалим. Несчастные мандатные власти: этих евреев невозможно вернуть в Россию, а потому невозможно и изгнать из страны! Я полагал, что их продержат в тюрьме полгода — максимальный срок, отведенный законом для «нелегальных» репатриантов. Но вот их отпустили через несколько недель после вынесения приговора. Их приговорили к месяцу тюрьмы.
Поддается ли описанию их радость? В России их приучили к мысли, что человек, попавший в тюрьму, вряд ли вообще когда-нибудь из нее выйдет. А здесь отсидишь несколько недель — и гуляй на свободе.
«Инспектор» Реувен вызвал каждого по имени и каждому по отдельности вручил белую бумагу — справку об освобождении.
— Один лишь шаг от ада до рая! — заметил Муса Кармелевич, когда мы, стоя рядом, смотрели, как растворились тюремные ворота и эти бухарские евреи с детской радостью выбежали на свободу, словно овцы, которых держали в загоне, а теперь вот выпустили на лужайку. Они покинули тюремный двор и оказались на просторах Русского подворья. Они на свободе. Они в Иерусалиме. Но куда им идти? Они здесь впервые и никого не знают.
«Инспектор» Реувен вышел к ним и полицейской дубинкой указал дорогу к улице Яфо. Впервые полицейская дубинка в руках тюремного офицера прямо-таки излучала сияние. Мне хотелось подойти к Реувену и сказать ему: «Вы удостоились исполнить великую заповедь: указать евреям дорогу в Иерусалиме». Но «инспектор» Реувен находился при исполнении своего duty, и я не стал морочить ему голову. Да кроме того, арабам, надзирателям и арестантам, очень не понравилось освобождение «нелегальных» евреев.

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ПИНХАС ГИЛЬ

Реклама