:

Авнер Трайнин: ПУТЕШЕСТВИЕ КОСТИГАНА К МЁРТВОМУ МОРЮ

In 1995, :2 on 25.11.2012 at 18:54

1. ПО ДОРОГЕ К ГОМОРРЕ

Да спасёт тебя, Костиган, соль, да спасёт тебя соль,
дабы не погрузился ты в море, пробился, прошёл
и иссох, как обугленный ствол
во трясине горчайшей, в растворе солей
брома, калия с гипсом и мелом,
пока белый туман не поднимется там,
где над Лота женой
встал стеной фимиам.
А куда ты глядишь,
черепная коробка, сушёный фетиш?
И на что поглазеть твои очи ушли из глазниц, как из рам? Не на дом, не на город?
Не на след и не малый того, как исчезли Гоморра, Содом?
Или только обман сберегли соль, жара
в известковом мозгу, как сберёг Авраам?


2. КАТАРИНА КОСТИГАН — СЫНУ

Господину Кристоферу Костигану,
Католическое кладбище, гора Сион, Иерусалим.
На твоём надгробии я высекла слова: «О сын,
войди в Сион небесный, где смерти нет,»
всё как священник повелел. Но мы-то знаем оба,
что имени он своему подобен — Сион — всё синь,
и сушь, и смерть,
как он, так и небесный свод, куда он смотрит,
стена, и башня, и навоз, и город, что внизу,
в том городе, что в горних, как раскалённое зерцало
или как глиняное проклятое море, ведь ты
ради него мне горе причинил. И оба города
смыкаются щипцами
над тем, что уцелело от тела твоего и от меня.

Ведь ты не верил, пока сам не доказал,
что даже птицы, пролетающие мимо,
спускаются к воде его за смертью.

Не такова ли месть за трезвость хладную твою, что жар
песков столь быстро, но столь поздно незрелый плод,
молозиво порывов заморозил,
приведшие тебя на смерть к Асфальтовому морю?

Из твоего письма последнего ко мне: и скудость
его кустарника зовут Величье Иордана, ибо она суть величава.
Зваться величьем и наш разум умалить?
Когда то изморось, что отфильтрована в бутылку и не боле
благословившим воду богомольцем,
расфыркивающим псалмы, как преклоняющий колена дромадер.

Но что-то движется в конце письма: — процессия
российских мужиков, визг эпилептиков, вознёсшихся
калек и со святым огнём из меди фонари.
Они нисходят, будто вербами распяты,
к крещенью в белых саванах своих,
приобретённых на последние гроши, чтоб к смерти
подготовиться получше,
так близко к тому месту, где река в конце петляет, прежде
чем спуститься к морю.


3. ИЗ АРХИВА

Где начался конец, где кончилось начало,
и можно ль точно их определить в процентах просоленности,
горечи, и угол измерить отклоненья рыбьих страхов,
когда она напуганный плавник назад отводит в спешке,
и пока её предел материи не соблазнит,
тож — праха дышащего, время и не время, без направления
в движеньи наугад случайного —
быв твердым — станет жидким,
затем к газообразному и вспять?
Иль силой крика их исчислить на реке
и тестом тел, чье исступленье в очищенье, в искупленье
в знак — жест — спасенья и наград грядущих их втиснуло
в жерло котла, купели кратер,
в серный смрад, как жертву всесожжения в жаре
притч проповедника про ад?
И как тогда — ужасный тот обряд — как будто сам
огонь слетел святой из врат часовни, что на праведной могиле,
в фонарные жестянки маловеров
(вонь ног от многих месяцев подряд хожения опухших)
как моли рой на свет обманных объяснений.
И как их смяли сотнями в дыму и панике,
и вот они готовы, спелёнутые
в саванах, обновах, чью ткань, материю они здесь окунали
передо мной в конце начал, в конца начале.
А может, счет вести им по числу ветвей и трав
идущих и ползущих, что исчезают там вдали и оставляют
лишь мутность белую кальцита с гипсом —
страницы книги Бытия, где вместе с Содомом и Гоморрой
стерта память о сотворении животных и растений
из края в край. Из обморока в морок.
И ясно, что её и не бывало,
но всё же иногда она ещё восходит,
Гоморра горняя. И я опять пытаюсь
запечатлеть её красу. Пытаюсь и стираю.
Пытаюсь и пишу, ибо уменье писать —
это уменье стирать.


ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Advertisements