:

Моисей Винокур: ГАШИШ

In 1995, :2 on 25.11.2012 at 17:39

Банги-банги! — ударила церквушка в Рамле колокольным гулом. Банги-банги!
Приглушенный многодневным ливнем гул полз по городу- полукровке и оседал за забором центральной тюрьмы Аялон. Банги-банги! — возвещали христиане миру наступление 1989 года.
Банги-банги! — сочится сквозь прутья решеток одиночных иксов и общих камер беспредела. Банги-банги!
Мерцает уголек в горловине банга1… Сидим на матрацах, поджав по-туземному ноги. Лежит на полу чистое полотенце. Ломти хлеба на нем. Там же — банка с майонезом и пластиковый ящик, заваленный вареными лушпайками артишоков… Горит свеча. Справляем Новый Год в третьей камере штрафного блока вав-штаим. Четырнадцать жильцов в пирушке не участвуют. К делу о распятом они отношения не имеют. Это не грозит им дополнительным сроком, и они преспокойно спят, убаюканные кокаином.
Раскаляется консервная банка с водой на вилке электронагревателя. Варим турецкий кофе.
Банг-банг! — втягивает шахту2, пропущенную через водяной фильтр, Альберт Чатлахи. И еще раз — банг-банг!
Банкует на ксесе3 Шломо Г. Нарубил табак безопасной бритвой. Разогрел катыши гашиша над пламенем свечи. Месит новую ксесу. Засыпает конус форсунки с горкой, с притопом — чего жалеть? Старый, зарешеченный, с Божьей помощью окочурился. Новый — сиди да меняй.
Банг-банг! — сосет Антуан С. — араб-христианин из Галилеи. Банг-банг!..
Он удерживает в себе дым до конвульсий. Это его праздник — христианский канун. А мы — жиды — нам всегда нравились гойские праздники.
Теплая бутылка «банга», прокрутившись у терьпигорьцев, зажата в моих руках. Ксеса от Шломо, и пламя зажигалки от Шломо запаляет стартовую смесь. И вот с бульканьем втекает в душу дым. И мгновенно, почти мгновенно тебя заливает невесомой тихой волной безразличия. Это поначалу. А потом отчаянно хочется жрать. Если гашиш хорош, тебя волочет тайфун обжорства. Торнадо! По кускам общакового хлеба, смазанного майонезом. И нет сил соблюсти себя. И еще раз — банг-банг! Хаваем вчетвером. Давясь кусками. Не испытывая стыда. Банг-банг!
Вскипела вода. Дежурный сержант — эфиоп — подходит к решеткам двери.
Сержант продрог, ему невтерпеж хлебнуть горячего пойла.
— Яй-я! — дразнит Шломо конвейерной кличкой надзирателей-эфиопов. — Зачем ты на ночь пьешь кофе?
— Я замерз, — не врет шакалюга.
— Ну что, мужики, нальем?
— Налей, — не возражает Альберт Чатлахи. — Он тоже пожизненно с нами.
Антуан, не вставая, проталкивает пластмассовую чашку в решетку. Сержант берет и уходит.
Он получил свое, и ему до фени, что внутри камер. Не орут — значит, спят. Банг-банг! — кочует по кругу уголек милосердия. — Банг- банг! Шломо, Антуан и Альбертия — с приговорами в вечность. Шломо — с прицепом плюс пятнадцать. Выпало чеху отбацать первую четверть срока — до отпуска. Вышел. Девицу с голодухи в наглую оттрахал под пистолетом. За любовь и «смит-вессон» довесили пятнашку. Ему, кроме штрафняка, ничего в подлунном мире не светит. Только выход ногами вперед. Может быть, у восточно-славянских семитов и маманю задолбить не западло, но с таким протоколом в руках на зоне шибко не раскрутишься. А так — мужик как мужик.
Антуан и Альберт — романтики. Альбертия заколбасил свою жену. Антуан сделал «маню» жене хозяина. По обоюдному согласию с хозяином.
Антуан молчун, в камерные разборки не впрягается. А Чатлахи в период летнего обнажения блатует наколками, как шкурой тигровой. Расписан от пальцев ног до головы.
Тузом козырным выколота на груди справка. По-русски. Типовая справка, выданная кулашинским сельсоветом о том, что Альбертия Чатлахи вор в рамочках. И заверена печатью. Если очень внимательно присмотреться — круглая печать сельсовета Кулаши.
Четвертым в новогоднем кайфе — я. Кусок … из Комсомольска-на-Амуре. Приговор: два года за хранение противотанковой ракеты «лау». Слегка подержанной реактивной ракеты. Я ежедневно, ежеминутно ощущаю свое ничтожество. Жильцы штрафного блока вав-штаим не воспринимают меня как реальность. Я для них даже не пассажир. Просто так — из Снежной страны.
Банг-банг! — по третьему кругу идет бутылка. — Банг-банг!
— Что, мужики, — говорю, — случалось ведь с нами раз в жизни влететь в непонятное? В такое, что сколько ни мни задницу, его не стряхнуть?
— Куда ты едешь, дорогой? — проверяет Альбертия. — Что ты имеешь в виду?
— Про такое, что было за чертой? Что приходит по ночам и пугает. Про НЕ ТО.
Гашиш распирает виски. Я уже на большой высоте. С мягкими провалами в воздушных ямах кейфа. И сидящие в кругу кажутся мне милягами. Чувство сострадания и симпатии охватывает меня. Я
понимаю, что становлюсь зомби. И не сопротивляюсь.
Банг-банг! Банг-банг! Банг-банг!
— …Лет восемь назад гоняли нас на строительство блока «хей», — вспоминает Шломо. — Блока психиатрии. Глухонемой островок для уже незрячих. Льем бетон для счастливчиков, а у амалеков — рамадан. Днем не жрут, ночами чавкают и галдят — не заснуть. Помню, это было в среду. Ночью. Смотрел я фильм по телевизору в иксе одиночном. Даже название запомнил: «Мужчины в ловушке». Видели? Там четырех вольняшек попутали бродяги в тайге. Кого задолбили, кого опидерасили. Очень хороший фильм. Ну, а после кино, сами знаете… Выгнали во двор перед сном пробздеться. Все как обычно: потусовались, покурили. Посчитали нас да заперли.
Свет в коридоре в решетки моей двери подсвечивает который год. Койка. Тумбочка. Телевизор. Торчок и фотография Саманты Фукс. И еще — в тот вечер сильно болела голова. Уснул. Не помню, сколько времени прошло. Проснулся оттого, что кто-то ходит по постели. Открываю глаза. Знаю, что открываю глаза — и ничего не вижу. Ни света сквозь решетки, ни сисек Саманты Фукс. Гуляет подо мной матрац, продавливается. Чувствую, что-то небольшое, килограммов тридцать весом. Ладони приложил к лицу — чувствую ладони. Все равно — тьма. А койка скрипит. Проминается. Страх меня инеем приморозил. Падалью несет, ребята, будто хомут надели из дохлой кошки. Все, думаю. Со свиданьицем, доктор Сильфан4. Хапнул Санта-Марию. В недостроенный корпус «хей» упакуют с паранойей. И в фас, и в профиль.
Потянулся за заточкой под подушкой. И, может быть, впервые по ляжкам кипящий понос потек. И — я вам уже говорил — ничего не вижу. Вдруг паскуда эта как рванет за руку. Слетел я с койки, ебанулся головой о стенку. И отключился.
— Врет все, хуеглотина! — вскрикивает обшмаленный Альбертия. — Зачем на ночь такое рассказывать?
— Заткнись, придурок, — вмешивается Антуан. — Дай Шломику доехать до конца.
— …Очухался от боли под мышкой. Вздулась лимфа, горит. На койку я уже не ложился. Сидел до утра, прижавшись к стене. Держал двумя руками хинджар5 и трясся.
— Чего ж не позвал выводного, — подъебывает Антуан.
Шломо смеется. В этом мире нельзя просить помощи. Ни у кого. Соблюдающий себя зэк помощи не попросит. Тем более у выводного.
— Это тебе померещилось, — не унимается Чатлахи.
— Продрысни на хуй! — закипает чех на полном серьезе. — Что же это было, Шломо?
— А хер его знает! …Утром на разводе встречаю козырных: Сильвер. Киш. Гуэта. Коэн. Жмутся мужики, как сучье подзащитное, блядуют глазами да сигарету об сигарету прикуривают. Подхожу.
— Что, ребята, хороша ночь была?
— Не вспоминай, — говорит Гуэта. — А начальника по режиму дергать надо. И срочно.

— Так мне это не приснилось?
— Нет, — говорит Гуэта. — Но вспоминать не смей. На работу не идем. Сержант в крик: «Саботаж! Балаган!» На работу не идем. Трешь-мнешь, но Карнаф6 прибежал. И ларьком грозил обделить, и свиданьями.
— Завари дверь арабского отсека, — требуем, — и щели не оставляй. Руби им дверь хоть из своего кабинета, а нас отдели… Вот какая была история, — заканчивает от своего непонятного Шломо и трамбует в банг новую порцию. — Только дверь с той поры занавесили листовым железом.
Бутылка банга ходит по кругу, и мне, опейсатевшему в тюрьмишке Тель-Монд, мерещатся мочащиеся к стене амалеки, помилованные Шаулем на поножовщине в Газе. Пророк Шмуэль и проклятье на вечные времена. На барашков жирных позарился красавчик-царек от плеча выше любого в Израиле, а платить паранойей моему Шломику.
— Теперь, Лау, рассказывай ты, — объявляет Антуан. — Ты замутил на ночь глядя, вот и вспоминай про свое.
Что могу рассказать я этим людям с приговором в вечность? За год моей отсидки за забором ничего «абсурдного» со мной не произошло.
Шломо греет меня двумя новыми затяжками, и я влетаю в историю 17-летней давности.
— …Гнали танки на маневры из Джулиса в Бекаа. Напарник Натан катал в покер всю ночь накануне и за руль не садился. Перли на подъем до Иерусалима, гудели в Рамат-Эшколь, вывернули на затяжной спуск до Иерихона и давай упираться и осаживать стотонный комплект. Это был мой первый спуск к Мертвому морю, и когда запарковались против ворот базы Гади, я понял, что ничего тяжелее и серьезнее этого спуска в жизни не проходил. Натан отоспался, но чувствует, сукачок, что перепрессовал. Схватил тендер сопровождения и говорит:
— Давай, Мишаня, я тебе город Иерихон покажу. Тебя здесь еще черти не носили.
— Давай, — говорю, — только с тебя банок пять «амстеля» причитается, — за порванную жопу. Давай, поехали!
Похватали «узи», пристегнули рожки и поехали. Наваливаем в Иерихон. Базар да лавки, банк да ратуша. Вонь мочи и кислятины, как на всех мусульманских стойбищах. От Ташкента до Иерихона.
— Натанчик, — говорю, — ну скажи, был я в Иерихоне?
— Нет.
— Вот и я говорю, что нет! Только смотри, чтоб крыша не поехала…
— Перегрелся ты, брат, на спуске. Давай, сначала пивком остынь.
Ну, подходим. Натан трекает по-арабски. Пакет кофе с гэлем купил, сигареты, пиво. Стоим, пьем.
— Так что, Натанчик, был я в Иерихоне?
— А хуй тебя знает, — говорит мой напарник Натан, — но с тех пор как я тебя знаю, могу забожиться, что нет!
— Натан, — говорю, — и я знаю, что не бывал никогда. Только с тыльной стороны улицы, прямо напротив лавки этой, есть кузница.

Старая прокопченная кузница. И сидит там древний, как дерьмо мамонта, чучмек. И я помажу с тобой фунт за сто, что так оно и есть. Ну, помажем?
— Ох, Миша-Миша, — втыкается укайфованный до отказа Альбертия и переходит на русский язык. — Что хорошего я от тебя вижу? Что здесь НЕ ТО, блядь, ты хотел рассказать?
— Хевре, — говорит Альбертия на иврите, — я расскажу вам случай — машеху бензона! Голову поломал и даже под планом понять не могу… Был в нашем городе автоинспектор Федор Иванович Потухаев. Козел был такой, что весь город его боялся, как беса. Раз поймал меня с левым грузом и деньги брать не хочет. Давай, говорит, документы. Я даю деньги. Он говорит, нет, давай документы. Я ничего не понимаю. Он берет технический талон и начинает писать. Писал-писал, писал- писал — места не хватило — на крыле стал писать!
От ужаса грузинской мистерии у меня взорвались мозги. На ватных ногах иду отлить за фанерную загородку толчка. Колики хохота разрывают мои кишки. В голос ржут убитые вором в рамочке Антуан и Шломо. Обеспокоенная камера цыкает на нас матом и проклятьями.
— Соэр! Соэр!7 — оглашает прогулочный двор штрафного блока крик жильца из соседней камеры. — Ответь же, надзиратель, почему молчишь и не отвечаешь? Вакнин вены вышвырнул.
…Покропили Новый год. Вышибают из меня придурь гашиша чужие ломки порезанных вен. Шломо гасит свечу. В темноте расползлись по матрацам. Сейчас надзиратель поднимет «вайдод»8, и набегут удальцы спецконвоя.
Я лежу весь сезон дождей под неостекленным окном, завернувшись в сырое сукно одеяла. Пыль дождя на моей бороде и плеши. Из ошпаренных планом глазниц тоже дождь по ненужной жизни.
— Эй, Моше, — говорит Антуан. — Ты чего нас держишь за яйца? Показал ты напарнику кузню?
— Спи, христианин, и дай спать другим. Нам уже не нужен Иерихон.

1. Банг — тюремный вариант наргиле.
2. Шахта — затяжка.
3. Ксеса — смесь табака с наркотиком.
4. Доктор Сильфан — главный психиатр управления тюрем.
5. Хинджар — нож.
6. Карнаф — носорог.
7. Соэр — надзиратель.
8. Вайдод — караул!

Advertisements