:

Елена Кассель: ДЕРЕВЬЯ В МОЕМ ОКНЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 20 on 10.05.2013 at 19:45

Дикие вишни в нашем лесу ввинчиваются в поднебесье. Каждая – белее белого – мимолётная, как жизнь бабочки.

Всегда весной я вспоминаю молодого Джолиона, – как незадолго до смерти он глядит на вишенное кипенье – и думает – с этим тоже придётся расстаться. Вот ведь – пока не прочла по-английски – не понимала, что «Сага» – ради такого и написана, книга о красоте, которая мир, может, и не спасёт, но ради неё стоит жить.

А когда-то в маленькой чащобе, совсем ручной, в десяти минутах от дома, в кустах, в зарослях гиацинтов и звездчатки, неизменно относящей меня к измазанным в мазуте брёвнам под соснами, откуда сверху – белые барашки мелкого моря – Финского залива около Сестрорецка, в этой травяной чащобе нашлась кривая вишня, протянувшая несколько веток совсем низко над землёй. Мы шли там с Васькой, с папой и юной Катей – вечером, и солнце насквозь просвечивало зелень, и маленькие зелёные вишенки лезли в руки. Я жадно сказала – не забыть бы вернуться через пару недель, когда вишня поспеет, хорошо б успеть до дроздов – соберём – варенье наварим.

А папа меня устыдил – что ж ты, дрозды ж в магазин не могут пойти…

У Синявских черешневое дерево выросло посреди дорожки – я его не знала юным, но Марья рассказывала, что однажды вышла в сад и видит – прямо на утоптанной садовой тропке маааленький кустик – потянулась вырвать, но пожалела. И выросла черешня, высокая кислая мелкая, и чтоб дотянуться до ягод, нужно лезть на крышу привалившегося к забору сарайчика, и я как-то полезла, и Егор с дроздами каждый год соревнуется.

В Бретани втроём с Васькой и Катей мы однажды долго шли по темноватой дороге под почти сомкнувшимися вишнями. И Катя научилась их собирать с земли, и ела прямо с косточками. Это было совсем недавно (или в прошлом веке?) – в первое лето после смерти папы. Прогулка в 13 километров – Ваське было трудновато, но с остановками (валялись в траве на опушке леса, и Катя – грязная после моря, песка, – зарывала нос в траву) – шёл. Вечером вернулись усталые, но как юные пионеры, довольные, и поехали есть мидий в знакомый ресторанчик.

Последние несколько месяцев Васька жил – силой духа – вставать, одеваться, раздеваться вечером – всё было трудно – не хватало воздуха даже, когда привязан к кислородному шлангу. Но казалось, что на силе духа можно жить вечно…

Январь был тёплый, я говорила – лёгкая зима. Катя выздоровела, и Васька днём выходил с ней на ближний газон, а иногда обходил вокруг дома. Говорил, что очень много останавливается, особенно в начале, а потом лучше, потому что равномерно, и ещё, что это от нервов – когда со мной выходит, ему спокойно, и идти легче. Нам обоим казалось, что когда мы вместе, нам ничего не угрожает, – я не боялась, когда мы вместе, и он не боялся…

Он сидел весь день за компом – самое главное, чтоб всегда было над чем работать – целый день читать – он это ненавидел, да, и к рОманам потерял интерес давно – последнее время Лотмана читал – на компе, или на читалке, книги читать из-за глаз не мог уже несколько лет. Я сто раз на дню напоминала, чтоб он по крайней мере три раза до моего прихода покатался на комнатном велосипеде.

В жж болтал и ругался почём зря – раззудись, рука, – в половине случаев не давая себе труда даже подумать, что хочет сказать противник, и я злилась, говорила, чтоб не лез, не разобравшись, не портил чужих мельниц. Звонил по телефону – в Питер, в Москву, в Америку, в Германию…

Я приходила с работы, ужинали с Бегемотом, выпивали бутылку вина, иногда мирно болтали, иногда ругались, орали – Васька клоунствовал, как водится, – всегда находился кто-нибудь, кого, чтобы решить все проблемы человечества, надо «расстрелять», а может, «повесить к хуям». Неразрешимых проблем в Васькином мире быть не должно!

Он ненавидел «чиновников» и трогательно верил в образование и в науку. Ненавидел мелочность и расчётливость, совершенно не умел считать деньги. Презирал «дикарей» (необразованный класс так называл) и одновременно менеджеров, начальников, директоров, богатеев, а ещё религиозников всех религий (звал их свечкодуями) и бездельников. Но это всё на словах. С соседскими «дикарями» (а у нас квартира в удешевлённом доме, которую Ваське в незапамятные времена выдали, как эмигранту) он отлично общался, изумлял меня знанием их жизни. В нём не было ни капли снобизма, и он болтал с соседями совершенно искренне.

Один год Васька вёл кружок кукольного театра в нашем клубике. Он же когда-то в России делал кукол и ставил кукольные спектакли. Мне на день рожденья он сделал по моей просьбе ведьму на помеле, Бегемоту – того Старого беса, который вылез из моря к Балде. А нашему другу Каплуновскому, техасскому профессору физики и одновременно Слону, сделал на Рождество отличный хобот, в который Димка как-то на Halloween протрубил, заканчивая лекцию.

С медонскими ребятами лет восьми он ставил «Красную шапочку». Это был кружок для детей с продлёнки, там были соседские дети из вполне дикарских семей, были дети нелегалов. На продлёнке с ними самым разным занимались – например, был кружок литературного арабского. Значительная часть детей была из северной Африки, от родителей они слышали самые разные диалекты, и один из воспитателей стал вести кружок арабского, чтоб были у них представления о литературном языке. Лучший Васькин актёр был чёрный мальчишка, игравший Серого Волка, он отлично рычал. Кукол отчасти Васька делал дома, но и с ребятами в клубике тоже, так что всё у нас было завалено лоскутками, и головы из папье-маше сушились на газетах.

Где-нибудь через год после «Красной шапочки» мальчишки из его кружка призвали его в арбитры по религиозному вопросу. Васька выгуливал Нюшу, когда к нему подошли несколько человек из спектакля и говорят: «вот мы мусульмане, а он – еврей, – показывая на незнакомого Ваське мальчишку – и мы хотим понять, в чём разница.»

Васька, который страшно гордился тем, что перед тем как «послать религию на хуй», он их все изучил, пустился с ними в беседу о том, что «все религии – лучи одного солнца», в общем, предотвратил религиозные войны во дворе.

Однажды он решил показать нам, как кричит муэдзин, мы с Колькой его насилу отговорили, испугавшись, что соседи то ли сбегутся на молитву, то ли морду бить придут.

А в другой раз он читал какие-то ужасающие графоманские стихи, которые ему кто-то прислал, желая показать нам интонацию Маяковского. Дом устоял, но сосед стучал в стенку.

Впрочем, когда Синявский читал «Левый марш», стены точно тряслись.

Васька любил болтать на улице со старичком муллой в вечной меховой шапке. Приветливый очень старичок, – улыбается, палкой постукивает. Он Ваське рассказывал, как ходит по домам и пытается детям и родителям объяснять, что в школе надо как следует учиться, и вообще воспитывает понемножку. Только вот собак наших ему трогать было нельзя, так что, когда болтали, он стоял немного поодаль. Давно я его не видела…

Несколько лет у нас убирала квартиру соседка с верхнего этажа Фатима. Она очень неглупая, сообразительная, и при этом не умеет читать. В Алжире в школу не ходила, а во Францию приехала уже немолодой. Так что когда она получала по почте что-нибудь из банка, или ещё откуда, она шла к нам, чтоб мы ей прочли.

К сожалению, она подворовывала. Пока она таскала еду из холодильника или мелочь, ещё ничего, но она воровала и деньги. У нас-то денег в доме никогда не было, но у гостей бывало. У папы она утащила сотню, причём он нам ещё сразу не признался. Ну, в общем, ясно было, что надо всё ж от неё избавиться, но как же нам не хотелось, особенно Ваське – «ну как вот выгонишь…» От воровства из холодильника он её один раз попытался отучить. Фатима стащила из морозилки огромное индюшачье филе. И Васька через несколько дней у неё спрашивает: «Фатима, тут вот в морозилке лежал кусок свинины, ты не видела случайно?» Говорит, что она залепетала и побледнела.

Идеальное по Ваське общество – из «Игры в Бисер» – образованный класс наверху, и вообще образование – мерило всего. При этом он ужасно ленился учиться чему-нибудь нужному, но его не захватывающему, – языкам там, или компьютеру – достигал того минимума, на котором можно существовать, и жил себе.

Галка собиралась в зимние каникулы повесить на стенку большой лист, куда вносить каждого, про кого Васька скажет «повесить к хуям», чтоб получился внушительный список, – у народа идея вызвала энтузиазм, у Васьки тоже – но осуществлена она не была.

Каплуновский вечно ему говорил: «Вася, надень красный нос, чтоб видно всем было, что ты клоун».

Я вопила, что отдам его на заработки в ближайший цирк, у нас на большой поляне летом часто цирк какой-нибудь расставляется, и верблюды с козочками пасутся.

Кстати, однажды к нам приезжал цыганский цирк с бегемотёнком шести лет от роду. Пришли смотреть представление все медонские дети с немногими родителями, и мы с Васькой. Бегемота выпустили на арену в самом конце – он бежал за цыганским мальчишкой, который помахивал перед гиппопотамским носом длинным багетом, а бегемотику очень хотелось булочки. Потом желающим предложили выйти на арену и прокатиться верхом. Дети по очереди делали попытки удержаться на широченной бегемотской спине и, конечно, соскальзывали. Васька очень рвался оседлать бегемота, утверждал, что он-то сможет. Какая-то у него была идея о том, как именно на бегемотах ездят. Но я его не пустила, он вечно вспоминал, как я ему не дала покататься на бегемоте. А мне неловким казалось у детей отбивать лавры бегемотных наездников, пусть и незадачливых.

А работать Васька мог круглые сутки, если было над чем.

Болтали – почти каждый вечер – вдвоём, втроём, вчетвером, впятером… Раз-два-три в неделю гости, ну, и в гостевой комнате половину времени кто-то живёт.

Вроде как вся жизнь всё время проговаривалась, – обо всём болтали – про литературу, про историю, про язык (Васька агрессивно ненавидел жаргон, естественно, только чужой, – свой-то его, понятно, устраивал, настаивал, что только литературный язык – имеет право на уважаемое существование, ужасно злился, когда ему говорили, что язык живёт по своим законам, и его не спрашивает), про работу. О никогда не виданных людях Васька имел очень твёрдые мнения, ужасно злил меня советами и предложениями – в основном, про то, кого надо к хуям выгнать, обзывал и в самом деле глупого американца Билла, который у нас ведает расписанием, и очень плохо это делает, де Билом, говорил, что это у него такая дворянская приставка. Лично он знал троих людей с моей работы – Лионеля, Франка и Кэти, с Лионелем очень любил беседовать – хвост распускал, рассказывая, отвечая на вопросы – Лионелю и правда, он очень интересен был. Кстати, вполне ухитрялся на своём чудовищном французском общаться, это я за него стеснялась, а ему – хоп хны, и французы его, как ни странно, понимали и ценили.

Сплетничали, естественно, тоже, про политику говорили (главный политинформатор – Бегемот, Ваське, на самом деле, если уж честно, она была более или менее пофиг). Про науку, про прогресс, про социальное – некое шло перманентное общение – временами с ором и хлопаньем дверью.

Иногда они с Бегемотом вдвоём меня пилили – за то, что я говорю двусмысленными фразами, не стараясь, чтоб меня поняли, за то, что ухожу в другую комнату и продолжаю что-то рассказывать, не заботясь, чтоб меня слышали, или за то, что я, не предупреждая, ухожу в ванну, – человек продолжает говорить – а меня и нету рядом. Гастерея называла их пилёжку – двуручной пилой.

А ещё Васька злился, что я, когда что-нибудь жарю, отхожу от сковородки, и всё горит. Гордился, что он-то так никогда не поступает – уж жарит, так жарит, не отходя. В последний месяц таскал в кухню стул и сидел рядом с плитой.

Ругал меня за то, что я делаю десять дел сразу, а значит, халтурно.

Иногда он начинал над кем-нибудь издеваться по моим рассказам, что меня, конечно, бесило. И пару раз я его хватала за руку – вот смеёшься над идиотом-студентом бизнес-школы (а в Васькином понимании бизнес-школы бы да сжечь, потому что менеджеры никому не нужны – бу-бу-бу-бу), который не умеет складывать дробей, – и я ему подсовывала дроби, чтоб сам сложил. Естественно, Васька забыл дроби, но надо отдать должное, как только я подсказала, тут же вспомнил, как приводить к общему знаменателю. Вообще ему школьную математику и некоторые основы информатики вполне просто было объяснять, а вот научиться разумно пользоваться компом он, на мой взгляд, не хотел, – как и с языками – лень делать усилия, если можно без них.

Очень любил повторять, что не нужна ему наша логика, что у него она другая, а наша ему б только мешала. Не любил академической работы, копанья в справочниках – это всё, в переводах необходимое, было на мне… И вообще предпочитал знать что-нибудь обо всём, а не о чём-нибудь всё. Он хотел быть возрожденческим человеком, а не кабинетным учёным, не было у него страсти к каким бы то ни было научным занятиям.

Иногда вечером мы что-нибудь смотрели, – когда-то не могли оторваться от «Подстрочника», только что с наслаждением и жадностью посмотрели всего Лотмана, начали «Planet earth». Я настаивала на том, чтоб подряд всю серию смотреть, а Васька злился, когда показывали ему каких-нибудь там пещерных червяков – «звери – это млекопитающие и птицы», а всяких тварей видеть не хотел. Фильмы смотреть не хотел – как и рОманы читать – говорил, что времени у него на это нет, ему работать надо.

Он отлично помнил, кажется, всё прочитанное. А уж приключенское детское – почти наизусть. Утверждал, что прочитал по-английски «Остров сокровищ», и что это очень просто. Я несколько лет назад тоже решила прочесть и с изумлением обнаружила, что там сложный язык, и ещё куча морских терминов. Сказала Ваське, что не столько он читал, сколько вспоминал книжку в переводе Чуковского.

Иногда я просила его рассказать мне какую-нибудь сказку, которую я напрочь забыла – он ворчал – дескать, сама прочесть можешь – но всё ж рассказывал. Ещё Машка у нас всё помнит и сказки рассказывает, даже не ворча.

И вот среди всего этого трёпа, очень усиленных резких точек зрения, иногда и не точек зрения никаких, а просто раздражения или обид, часто на происходившее 50 лет назад, – вдруг он говорил что-то пронзительно умное, совершенно неожиданное, негромкое.

А иногда, когда Васьки рядом не было, кто-нибудь из ближнего круга со словами – «не при Ваське будь сказано» – соглашался с тем васькиным, с чем спорил, ярился, – только высказывал это в нормальной форме, без преувеличений. На самом деле, по многим вопросам разногласия с Васькой были отнюдь не по содержанию, а по форме.

Васька говорил с презрением о студентах, которые плохо учились наукам – «каждый хочет стать насяльником» – и я бесилась, а ведь сама не люблю студентов, стремящихся в менеджеры. Он не любил политкорректности, а я злилась на слово «дикари» и на идиотские идеи про то, что голоса на выборах надо по образованию считать – академику, скажем 4, а профессору 3 – издевалась я… Но и сама ведь знаю, что одна из основных проблем общественной жизни – взаимоотношения с низшим классом, и вообще его роль…

Васька любил карикатуры, я их терпеть не могу…

Если не было гостей, когда Бегемот после ужина и пиздежа уходил в свою берлогу, мы садились поработать – либо редактировали, либо – у нас это называлось – свободный поиск – искали тему для очередного стиха – я за компом, он в кресле. Я пыталась вспомнить и вытащить в слова мельчайшие детали того, что видела на улице, о чём подумала. Такой поток сознания. С остановками, записью прямо в почте, отсылкой ему. Сейчас вот надо все эти отсылки из почты в отдельный файл вытащить. И к каждой пришпилить «её» стих.

Васькины ассоциации очень часто шли в совершенно неожиданную сторону. Чего-то я болтала – и вдруг пара строчек. А дальше цепляется и уходит совсем далеко.

Это из самого счастливого в жизни – эти поиски – холодно-горячо-холодно-опа!

Часто Васька говорил – «из этого не выйдет», а потом получалось, и иногда – из самого лучшего…

И воскресенья. Один из двух викендных дней был полностью наш, мы его звали рабочим. Ну, вот на рынок я ходила, с Катей в лес ненадолго, осенью ещё и Ваську в лес выводила, последние фотки в лесу – октябрьские. Остальное время – работали, валялись в постели среди дня, болтали. Когда вдвоём – очень много о литературе. Больше всего. Иногда Васька хотел, чтоб я записала где-нибудь, чтоб потом не забыла развить тему. Я ему читала вслух те свои тексты, которые считала сколько-то удачными. Он вообще любил на слух воспринимать. Мы и редактировали так – я вслух читала, сначала целиком, потом по кускам.

Я Ваське часто говорила, что их двое – один Васька, пишущий стихи, – умный тонкий смыслообразующий, а другой – Васька, орущий хоть в жж, хоть за столом – сэр Ланцелот, выехавший на дорогу в железной кастрюле на голове и с криком – «эй, с кем бы подраться». Мы вообще очень любили подаренного Михайловым Мэллори под его михайловской редакцией, там отличный перевод. И вечно вспоминали этого сэра Ланцелота с его выкриком, а ещё ужасного великана, который разорвал герцогиню бургундскую до пупа, и как этот великан катился с горы Сен-Мишель, и какой-то рыцарь (может, тоже Ланцелот, не помню), видевший этот интересный способ спускаться, недоумевал – кто это там катится, вряд ли сам Святой Михаил, не может же он быть таким отвратительным.

Васька был натуральным казановой – в классическом понимании, в котором есть два вида бабников – те, которые дон-жуаны, ищут совершенства, а те, которые казановы, в каждой даме видят прекрасное. Он был чистопородным казановой. Отсюда и название мемуаров – мы постеснялись оставить то, которое, веселясь, придумали сначала: «пятьдесят лет встаю». Кажется, я вспомнила генерала Игнатьева, сказала, – «да-да, 50 лет в строю», имея в виду именно сексуальные подвиги, а Васька тут же – «ну да, пятьдесят лет встаю».

К сожалению, Васька прозу писать не умел, я мемуары сильно редактировала, чтоб хоть как-то причесать в читаемую сторону, а уже позже мы поняли, что надо было просто на диктофон наговаривать, или рассказывать мне, а потом уж я бы писала собственные фразы, а не перелопачивала Васькины. И разбросаны у меня в компе какие-то клочки – прямо с Васькиных рассказов. Мы думали дополнить мемуары… Планов была уйма – хотели сделать в сети несколько тематических сборников – Бретань, Рим, Дордонь, рядом со стихами поместить фотки и, может, какие-то мои прозаические куски.

В Васькином бабничестве было огромное веселье, нежная расположенность к партнёршам и, я бы сказала, отсутствие эгоизма – он всегда хотел доставить радость. И в отношении дам – он был предельно широк. Если вообще любил про себя говорить, что он классист, – в отношении баб он определённо классистом не был — и девчонкам с консервной фабрики, куда народ из Союза писателей ездил читать стихи, и тёткам из донских станиц, и университетским профессоршам, и кассирше из супермаркета, и владелице замка, с которой он в Париже познакомился в кафе, – всем он хотел угодить. Неоднократно у нас появлялись женщины, с которыми у Васьки на каком-то витке жизни были какие-то отношения – одноразовые, многоразовые, романные, какие угодно и когда угодно – десять лет назад и пятьдесят лет назад, и мне кажется, – все они к Ваське относились с большой нежностью. Ну, конечно, те, что не относились, те и не появлялись.

Однажды он получил маленькое наследство от шведской профессорши, которая в Сахаровском университете ходила к нему на семинар по переводу. Она была его старше лет на десять, умерла уже довольно давно… Рано умерла… Иногда она ему писала. Васька звонил изредка, это было в доинтернетную эпоху. А потом получили письмо от адвоката – немножко денег, пара икон, несколько безделушек…

Когда-то давно мы смотрели с ним у Марьи Синявской дивный фильм «Кубанские казаки», на который ополчился Никита Сергеич – за лакировку колхозной жизни. И Васька, в тех краях несколько лет проболтавшийся, и Марья, из голодной Москвы конца сороковых съездившая как-то на Кубань летом – поесть, утверждали, что ломящиеся столы, показанные у Пырьева, и вправду ломились – ведь от чего ломились – от помидоров и арбузов!

Там есть прекрасная сцена – на колхозном празднике птичницы-отличницы (весьма корпулентные) поют частушки. И я спросила у Васьки, сколько тонн таких птичниц он перетрахал в донских степях, а Васька в ответ – «на тонну очень мало идёт».

Как-то на Средиземном море на пляже, поймав его заинтересованный взгляд в сторону совершенно ужасающей с моей точки зрения тётки, я сказала: «Слушай, у неё же жуткая злая рожа». И в ответ услышала и страшно развеселилась: «Она не злая, она просто голодная».

Вот пишу я всё это (надеюсь, мало кого особенно шокируя), и рот у меня расплывается до ушей…

Васька ненавидел Фрейда, не утруждаясь отделением того, что сказал Фрейд, от того, что говорят глупые фрейдисты, правда, иногда в скобках признавал, что Фрейд всё-таки бывает прав, и приводил примеры. Но в целом он его не выносил – в частности за сублимацию. То есть Васька понимал так, что по Фрейду сексуальная энергия переходит в творческую, и сексуальная составляющая на этом уменьшается. А по-Васькиному, – чем больше сексуальной энергии, тем больше творческой, и очень любил говорить, что вот и Окуджава был с ним согласен.

До самого-до самого конца – и то было, и другое…

И бешеная воля к жизни, спотыкавшаяся о невозможность дышать…

И ещё Васька говорил: «если нет выхода, его делают через вход»

А я отвечала, что неправда, что одна безвыходность есть – смерть…

И ждали, ждали весны, тепла, и я с заранее страхом думала про следующую зиму, на каком-то уровне досознания понимая, что её может не быть, и дико радовалась, слыша о ком-нибудь, кто в девяносто лекции читает… Собирала в копилку.

И верили, что когда мы вместе, ничего плохого не случится… И кажется – кричать надо было громко, и докричалась бы – старайся, старайся, не уходи…

А весна, как всегда когда поздняя, несётся на всех парах, цветенья наступают друг другу на пятки – магнолии, сакуры, – ещё не отцвели форзиции, и уже зацветает сирень, – в лесу мешаются гиацинты с ветреницами.

Бегут в небе через автобусное окно белее белого вишни…

Тяфф – тяфф – тяфф – ну ТЯФФ же!

Реклама