:

Елена Кассель: «ПРИТВОРИСЬ, ЧТО ИСКАЛА ТО, ЧТО НАЙДЕНО УЖЕ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 20 on 10.05.2013 at 20:14

Интернет – сила. Проверила только что – «Операция Ы» – 65-ый год. Значит, в первую встречу с Васькой, которую я запомнила, мне было около одиннадцати.

С мамой они общались всю жизнь, с перерывами на Васькины разнообразные отъезды. Были друг у друга. По Васькиным словам, мама к нему приезжала, когда они в одном городе жили, уж раз в год точно, в какую-то их важную дату, – в одно ухо влетает, в другое вылетает, – почему-то отложилось – домой маму он всегда отправлял на такси – с Тихорецкого на Васильевский. И у нас Васька бывал, – наверно, чаще, чем раз в год.
И тут приехал – волосы дыбом, глаза сверкают – и повёл нас на «Операцию Ы», придя в ужас от того, что мы ещё не видели. Мне кажется, что мы ходили втроём с мамой, и что он в кино ржал как извозчик, или как ломовая лошадь этого извозчика (смутно помню из Бруштейн, что ржать, как ломовая лошадь, – это ещё хуже, чем как извозчик).

Но сильней поразил он моё воображение другим – мать наша замечательно исполняла великое произведение «Бывали дни весёлые, гулял я молодоооооооооой», – абсолютно натурально изображала языко-заплетанье и на-ногах-недержанье. «Шумел камыш» она как-то меньше любила. Но всё ж иногда была готова и этот шедевр спеть. Что-то же навело Ваську на поразившую меня фразу о том, что пьяный человек поёт не «шумел камыш», а «кумел шамыш».

А вот Машкино знакомство с Васькой, как ни странно, случилось раньше моего.

Я совсем этой истории не помню – интересно, где я была – в классики скакала, с наслаждением толкая банку из-под гуталина, на нашей почти безмашинной (две школы, детский сад, ещё чего-то…) Шестой линии, или гоняла по ней на одолженном велосипеде, или (Ваську я иногда дразнила рассказами про то, сколько бессмысленностей в детстве делала) сбрасывала с развилки на стволе старой толстой ивы в каком-то зелёном то ли дворе, то ли крошечном садике ломаную детскую коляску, и она с грохотом ко всеобщему восторгу валилась на асфальт, а может быть, с любимой подругой выслушивала рассказы «плохих мальчишек» – её соседей-второгодников про то, что девочки берутся из живота, а мальчики из попы?… Кто знает, что я делала, но меня не было дома.
Машке было года четыре, ну, от силы пять. И пришёл в гости Васька, и видимо, родителей дома не было тоже. Васька пришёл почему-то с большим ящиком.
И вдруг раздалось мяуканье, вполне натуральное, Машка очень удивилась, вроде не было у нас котокошки. Стала искать, думая, что Васька, может быть, с собой кошку принёс. Нету – в одной комнате нету, в другой нету, в коммунальном коридоре под шкафом с игрушками тоже нету, – тогда Машка обвиняющим голосом сказала: «Это вы мяукаете». – Ну, посмотри, ты же видишь, что я не мяукаю.
Васька сжалился – и показал ей, что мяукает ящик, только взял с неё честное слово, что родителям она об этом не скажет, – пусть они поищут кошку, когда придут.
И искали – под кроватью, в сортире под огромным окном (у нас сортир был, как танцзал, с окном), под вешалкой в прихожей, да мало ли где…
Вот так она вперые познакомилась с магнитофоном, – они тогда были громадные и очень удивительные. И с Васькой тоже познакомилась.

Васька любил рассказывать, как он меня в Рощине учил ловить миног – надеваешь на руку, дескать, капроновый чулок, и таскаешь миног прямо руками из речки Рощинки. Не помню этого совсем. Это было в довольно тяжкий момент – когда папа наш ухитрился сломать спину, доставая чемодан с антресолей. Он, стоя на стремянке, потянул один чемодан из-под другого – ну, первый соскользнул и бабахнул его по башке, со стремянки свалив на пол. Из головы потекла кровь, но чуть-чуть, скорую не вызывали, и папа жаждал всё-таки отправиться со мной в Павловск – в чемодан он лез за бадминтонными ракетками. Однако никуда не поехали, потому что у папы разболелась спина. И вечером в филармонию мы пошли с мамой вдвоём. Тогда мне было 12. На следующее утро папа отправился на работу, но там всё-таки пришлось идти в медпункт, откуда его отправили прямиком в травматологию в больницу Ленина.

Вечером из больницы позвонили маме и сказали, чтоб она срочно пришла. Вряд ли тогда я могла вполне ощутить мамино состояние, когда она, дрожа и не попадая в рукава, одевалась, чтоб ехать в больницу. Оказалось, что её вызвали всего лишь, чтоб выдать постоянный пропуск.

Травматология больницы Ленина, да любой советской больницы, – место сбора жертв пьянства. Был там один мужик, который полез пьяный к жене, когда она картошку чистила – ну, она и пырнула его ножом и живот, а потом с рыданьями бегала к нему в больницу.

Папа там учил польский, чтоб читать Лема, и писал оттуда смешные письма мне – первое было про то, что он не кот, раз не умеет падать.

Бабушка, папина мама, с которой мы жили, была, как всегда в мае, в отпуске в Цхалтубо, и мы до её возвращения всю историю от неё скрыли, а Машка – в санатории «Солнышко» для детей с положительным «манту», то бишь для детей, у которых по тогдашним представлениям была некая предрасположенность к туберкулёзу. Так что мама моталась между больницей и загородным санаторием, и сплавляла меня, когда могла кому могла. Вот, видимо, на выходные отправила к Ваське с Галей на дачу – ловить миног.

Ваську в нашем доме упоминали – со смехом и нежностью – как своего и одновременно безумного. Я слышала про смесь всех кровей – там и греки, и евреи, и эфиопы, и русские. Потом Васька добавлял – и татары, и поляки…

Но почему-то я не читала ни его стихов, ни переводов. Кажется, только что-то слышала про «Ворона».

Наверно, уже после Васькиного отъезда я раскопала у мамы в шкафу её старые тетрадки с переписанными от руки стихами, и там было «всё, что розово, слишком уж зелено, слишком молодо, ну и пусть. Перелюбится, перемелется, и придёт настоящая грусть.» И жутко удивилась – Васька воспринимался как явление – много крика, много волос, яростность, а уж никак не как лирический поэт.

Первой своей книжки «Земное пламя» он стеснялся, говорил, что редактор успешно выбрал худшее, да ещё в паре мест и подгадил изменениями. И всё же было там два-три славных стихотворения, ну и тогда всяко Васька ещё не вылупился, или верней, ходил ещё в гадких утятах. Хотя есть несколько очень старых стихов, где уже видно… Они так изумляют среди прочего…

Так или иначе – когда я прочитала в маминой тетрадке васькин стих, я безмерно удивилась, и никак не могла соотнести его с Васькой, который приходил к нам в гости.

И вот ещё что было в маминой тетрадке и в книжке «Земное пламя»:

* * *
Заплутайся в весне.
Так надёжно, чтоб не было осени.
Чтобы стёкла в окне
И ночами звенели от просини,
Чтоб в рассветном огне
Без следа растворились закаты,
Чтобы даже во сне
Мефистофель не требовал платы,
Чтоб назло седине
В небо кинуть еловою шишкой –
Заплутайся в весне. Заплутайся в весне
И навеки останься мальчишкой.
                        Павловск, 1961г.

Слабое, конечно, стихотворение, хотя «заплутайся в весне» – славно, но помню его с юности и не дала Ваське его выкинуть.

И уж мальчишкой-то он остаётся…

Как-то, когда я уже была классе не меньше, чем в восьмом, на каком-то вечере в доме писателей он сказал, что я на кого-то там похожа, на какую-то тогдашнюю поэтическую девочку, уж не помню, на кого. Это пришлось на странный кусок жизни, – когда собственная внешность очень меня беспокоила, одолевали комплексы на школьных вечерах, когда с кретинской причёской греческий узел я стояла у стенки и хотела, чтоб кто-нибудь из толстоватых прыщеватых мальчиков, которых во французской школе было на класс штук пять, пригласил плясать, удостоверив тем самым, что я не урод какой. Так что жутко радовалась, когда кто-нибудь из родительских друзей-мужиков что-нибудь хорошее о моём виде говорил. Как-то плакалась маме с её лучшей подругой, что вот все говорят, что Машка прям красотка, а я, вроде как, получается, что совершенно нет. А Машке было, надо полагать, лет 9, шмакодявка натуральная. И была я счастлива, когда мамина подруга процитировала своего тогда ещё нового мужика – дескать, он сказал, что «младшая хорошенькая, но старшая-то как хороша». Так что и Васька меня утешил, с кем-то сравнив. Кстати, или некстати, про педофилию – я вот была влюблена чохом во всех родительских друзей – ну, конечно, в кого больше, в кого меньше, но каждый обративший внимание был дорог. Ну, и вправду друзья были прекрасны!

А потом Васька намылился уезжать. И он стал довольно часто появляться в доме – один или с тогдашней женой Ветой.

Он в нашем кругу был одним из первых – уехавших. Собирали какие-то деньги, вальяжная Вета говорила, что она в Израиле откроет русский театр – я это твёрдо запомнила, хотя Васька утверждает, что не могла Вета такого говорить, и ни на минуту в Израиль они не собирались.

Трудно сказать, у кого ложная память, меня как раз тогда всё это интересовало очень по касательной. Я закончила школу, вокруг была толпа довольно разных людей, надо было решить, в кого влюбиться.

Я ходила по нашей Шестой линии в куртке, – бывшем мамином, как тогда говорили, пыльнике, от которого отрезали низ. Я в этой куртке, естественно, тонула, – наша мама была толстой красавицей – и толстой, и красавицей – один алкоголик на улице назвал её мадонной. На куртке на спине было написано «Лена», и меня окликали. Ещё там были нарисованы крокодил со свиньёй – мы с подругой в десятом классе написали некий свод правил общества великого Мушана, для которого крокодил и свинья были священными животными – «чти свинью и крокодила, буйшь Мушану очень милый».
В общем, меня тогда родительская жизнь интересовала мало. А Васька вот запомнил из тех времён маленькую Власту – эрделиху, которую мы взяли в преддверье переезда в новую отдельную квартиру. Машкина была эрделиха. Меня и собаки тогда не интересовали, – одни мужики.

После того, как Васька уехал, в газетах стали периодически появляться сообщения о нём – о гнусном антисоветчике и клеветнике. В одной из заметок говорилось, что он крестил свою жену Виолетту. Надо сказать, что я периодически Ваську этим дразнила, а он неизменно отвечал, что не он крестил, – поп крестил.

Лет уже сколько-то там назад мы ходили с Васькой на нашу с ним любимую сельскохозяйственную выставку. Там типичный сельский священник позапрошлого века, – в сутане, в чёрной шляпе ехал в тележке, которую тащил милейший серенький ослик.

Почему-то Васька этого служителя культа привлёк. Он к нам подкатил и стал набиваться Ваську благословить. Васька на своём довольно-таки безумном французском тут же ответил: «пусть меня благословит ваш ослик»…

Так мы ослика и не завели, да и утверждал Васька, что в договоре на квартиру сказано, что запрещено держать козу. Наверно, и ослика тоже нельзя. Я, правда, поленилась читать наш квартирный договор, длинный больно.

Периодически кто-то из нас вспоминал Горбовского:

«Рыжий ослик, родом из цирка,
прямо на Невском, в центре движенья,
тащит фургон. В фургоне дырка:
«Касса». Билеты на все представленья.
Ослик тот до смешного скромен.
Даже к детям он равнодушен.
Город — грохот так огромен!
В центре ослик. Кульками уши.
Скромный ослик…
Немного грустный.
Служит ослик, как я, —
искусству.»

……
Впрочем, почему-то мы оба вспоминали только конец, да ещё и неправильно –
«Скромный ослик. Кульками уши. Служит ослик, как я, — искусству».

Реклама