:

Борис Великсон: О ВАСЬКЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 20 on 11.05.2013 at 00:20

            Я хотел написать о Ваське – живом, чтобы не выходило образа дорогого покойника. Его, в общем, и не выходит, и это уже очень хорошо. «Когда человек умирает, изменяются его портреты», так вот это не о нём. Когда человек умирает, и если о нём помнят, он часто остаётся застывшей памятью, уходит в прошлое и иногда превращается в икону. Но бывает – что он остаётся не памятью, а частью других; тогда он живой. Тогда ты знаешь, что бы он сказал в ответ на что, слышишь его голос не в воспоминании, а в каждом новом разговоре, и собственно, что мешает нам включать Ваську в разговор? Две вещи: одна – это что легко говорить васькины глупости, но трудно изредка говорить то неожиданно пронзительное, что он вдруг иногда говорил; и вторая – никому из нас не поставил голос Антокольский, и нам не перекрыть с лёгкостью шум разговора.

+++
            То, что я собирался написать о Ваське, в большой степени написала Лена; оно, конечно, и правильнее. Надо думать, чего не написала.
            Лучшее описание васькиного характера – у Шукшина в рассказах, в сборнике «Характеры». Васька этих рассказов не читал. Он прочёл у Шукшина какой-то роман, и зачислил его в плохие писатели. Вообще с прозой у него было … ну. Его суждения о стихах были почти всегда неоспоримы. Его суждения о прозе были почти всегда нелепы. А тут ещё и то, что «деревенщик», ну какое Бетаки имел отношение к русскому крестьянину? Никакого – кроме того, что похож. Я ещё имел неосторожность говорить, что значит, из всей своей безумной смеси кровей получился Васька архетипически русским; это вызывало гнев – «я никто, у меня нет национальности». Однако же так. Речи васькины были часто по Шукшину, часто – по типу писем к Стреляному, когда, читая первую часть фразы, в жизни не догадаешься, какой, по мнению автора, из неё следует вывод. Но ведь это и интересно. Шукшин описывает талантливых людей.
            Как и многие герои рассказов Шукшина, Васька считал, что всё можно объяснить за пять минут. Ну за десять. А если не можешь и говоришь, что сначала надо бы лет пять поучиться, значит, ты сноб и плохой педагог. Вот Каплуновский не сноб. Спросит Васька про струны или про чёрные дыры, Каплуновский объясняет. А Васька кивает. Каплуновский ему про топологию, Васька кивает. Оба довольны.
Но я думаю сейчас, что что-то Васька из таких разговоров получал. Не знания про топологию, конечно, а изгибы и загогулины мышления, которые нам в голову не приходят, а ему – были нужны для дела. Потому что дело у него было одно: стихи. Пиздёж хоть про политику, хоть про квантовые струны был массажом не знаю уж чего: не мышления, не души – стихописательного органа, который у него был, а у нас нет.
            Внешне это выглядело так, как написала Лена. Поток клоунской чуши, из которого вдруг – редко, но регулярно — вылезала мысль, нетривиальность которой совершенно как бы противоречила всему остальному. И – как бы разность личностей несущего застольный бред экстремиста Васи и тонкого поэта с изумительным чувством меры Бетаки; но только этой разности личностей не было, и это сейчас подтверждается тем, каким согласным хором говорят о Ваське те, кто знает его в основном по стихам, и те, кто даже и не читали его, а только знали лично. Таких, вторых, тоже есть некоторое число – скажем, Марья Васильна Розанова. Это простое чувство – не хочется читать, чтобы не разочароваться. Она была неправа, но она не одна такая. Так вот, остаток-то у тех и у других один и тот же. Это совсем не всегда так, даже, я думаю, это редко так.
            Русский человек, описанный Шукшиным и пишущий Стреляному или, когда-то, в «Крокодил» (у Шостаковича есть прелестный цикл на письма в журнал «Крокодил»), соткан из противоречий. Без противоречий ему приходит каюк. Без противоречий он перестаёт быть умён. Васька умён быть не переставал. Вот возьмём любую черту. Скажем, был ли Васька хвастлив? Ну конечно, был: он хвастался знанием персидского (мне казалось, что за персидский он получил двойку, но Лена поправляет: двойку он получил за арабский, а персидский не знал просто так, без двойки), умением танцевать танго (вероятно, лет сорок назад умел), он считал, что это он развалил СССР (они там в НТС сварганили фальшивый номер газеты «Правда» на Олимпиаду 1980 г., который начинался тем, что после офицерского переворота РСФСР вышла из СССР; разница с реально происшедшим в 91 году только та, что у них после этого наступало всеобщее счастье; Васька считал, что кто-то прочёл и подал идею Ельцину). Как-то они с ленкиным отцом шли по медонскому лесу и подошли к турнику. Вадим Исаакович спросил «Интересно, сколько раз я смогу подтянуться?» Васька сказал: «Я – десять». Естественно, не смог он ни единого раза, но для него прошлое, когда он ездил из Ленинграда на юг на велосипеде, а до того скакал на лошадях около Ростова, сливалось с настоящим, в котором у него было три инфаркта. (Вот это отсутствие чувства прошедшего времени, очень, я думаю, полезное для стихов, очень мне мешает при чтении его мемуаров. Я не чувствую времени в них). Так вот, он был хвастлив – во всём, где хвастаться было нечем. А в том, что он на самом деле умел, он не просто не был хвастлив, об этом трудно иногда было узнать. Ну, стихами он не хвастался, но их можно было прочесть. А вот про то, что он умеет прекрасно делать куклы и играть в театре марионеток, и учить играть в кукольном театре, мы узнали совершенно случайно. Я думаю, что я про многое ещё, что он на самом деле умел, просто не знаю.
            Когда Васька излагал политические взгляды, волосы вставали дыбом. Расстрелять следовало почти всех, демократия ужасна, лучшее средство – это найти хорошего диктатора (он считал, что Снегов в весьма посредственной книге «Диктатор» отнюдь не шутил), неприспособленным следует вымереть, левацкие идеи, вроде равенства, следует искоренить, потому что только образованным людям можно давать права. Это всё за столом или в кресле. После этого он шёл на выборы и голосовал за французских социалистов, а когда слышал о наживающихся владельцах предприятий, которые кого-то увольняют, предлагал у них эти предприятия отобрать. А потом он выходил на улицу и общался с теми, кому только что предлагал вымереть, и общался с бóльшим и толком, и удовольствием, чем мы. Всё это у него был шум в голове, а под шумом был, пожалуй, самый добрый человек, какого я знал. Реально он ненавидел не политических противников, а расчётливость и тривиальность. Да нет, не ненавидел: просто такие люди были ему неинтересны и тут же выпадали из его жизни. Может, можно найти ещё какое-нибудь качество, приводившее к выпадению, кроме расчётливости и тривиальности, но это неважно: важно, что вокруг оставались только те – и их было много! –с кем было интересно и хорошо и кто его любил.
            Васька сочетал в себе большой эгоцентризм и полное отсутствие эгоизма. Эгоцентризм – часто невыгодное свойство: человек плохо ориентируется в том, что происходит внутри других, ошибается и натыкается на углы. Эгоцентризм в сочетании с эгоизмом приводит к тому, что человек просто не понимает, за что его так. Васькин эгоцентризм был счастливым. Он жил в отчасти другом мире, чем те, с кем общался, но эти миры так же прекрасно друг с другом ладили, как ладят кошка Гриша и собака Таня. Он вообще был природно счастливым человеком, по крайней мере те двадцать с чем-то лет, которые я его знал.
            Собственно, единственное, в чём он был, мне кажется, внутренне неправ – это в обиде на собратьев по перу. Ему было обидно, что в поэтических тусовках вылезают другие имена, что его не печатают, критики не пишут, что он как бы не в обойме. Я считаю, что на самом деле ему невероятно повезло, если уж жить в то плохое время, которое нам досталось, что он застал десять или больше лет интернета. Сейчас, мне кажется, совершенно неинтересно, кого напечатали тиражом в 500 экземпляров, а кого не напечатали. Читателя всё равно почти нет. И уж тем более неважно, про кого говорят на конкурсах, а про кого нет. Это примерно как то, что когда уехал Бродский, тут же в Ленинграде возникли споры, кто первый пиит. Но да, очень обидно быть совершенно невостребованным. И если б не интернет, так бы и было. А рукописи в столе потом редко читаются. Сейчас – все те, кто умеет читать, читать Бетаки могут, и все, кто хочет, это делает. Их, по меркам нашего времени, весьма немало. И главное – всё остаётся. Если когда-нибудь снова возникнет явление читателя, который был когда-то, до этого читателя васькины стихи дойдут. А собратья по перу – ну что собратья по перу… Тщеславны все одинаково, талантливы – не одинаково. Вот и получается.
            Васька считал (в разговоре), что соль земли – интеллигенция. Был ли он интеллигентом? Это слово к нему неприменимо. Он был из благополучной и интеллигентной семьи – но он был блокадным мальчиком и детдомовцем, с детдомовскими повадками (до желания – или, скорее, провозглашения желания – иметь нож в кармане!), которые непринуждённо сочетались с колоссальным кругозором и интеллектуальными ценностями. Он знал невероятно много – и не знал тоже невероятно много. Он был очень талантливым поэтом, но для меня это не самое главное. Он был очень талантливым человеком. Он остался во всех, кто его знал. Живым.



100_9194чб

О РАБОТЕ: ВАСЯ И ЛЕНА

            Я считаю, что мне невероятно повезло, что я долго и близко видел, как работали Вася с Леной. Вероятно, это не единственный такой случай; может быть, просто другие не описаны, или мне не довелось читать. Но не довелось.
            Как они работали над собственными васиными стихами, написала тут сама Лена. Но я скорее о переводах, там совместность работы выявлена больше. Кто автор переводов Сильвии Плат? Не знаю. Лена не может написать ни одной стихотворной строчки. Значит, она не соавтор. Тогда кто она в этих переводах? Редактор? Ну да, и редактор тоже. Но слово «редактор» предполагает, что к нему поступает уже готовый текст, созданный без его участия. А это не так.
            Ну, начнём с того, что с английским (впрочем, как и с другими языками) у Васи было не очень. Он его кое-как знал, но очень часто не понимал или понимал совсем не то, что написано. Фонетически он текста совсем не видел; он, читая глазами, не слышал. Английских поэтических приёмов он попросту не знал сначала. («Ворон» ему, действительно, удался необычайно; но в «Вороне» по-английски практически нет приёмов, отсутствующих по-русски). Его переводы Киплинга мне нравятся очень умеренно (впрочем, мне и оригиналы Киплинга нравятся очень умеренно – у Киплинга я считаю главным «Книгу Джунглей» и роман «Свет погас», а вовсе не бесчисленные стихи). В одном из лучших, на мой вкус, стихотворении – «Мандалей» – у Васьки потерялась фонетическая красота, без которой оно глохнет и тускнеет. Но, конечно, у него всё равно были и прекрасные переводы. Как большинство переводов вообще, они были проекцией автора на Ваську, Васька работал как любой переводчик: стараешься сделать русский стих, адекватный твоему пониманию оригинала, используешь для этого уже наработанное умение. Первые переводы, сделанные с некоторым участием Лены, были ещё такими же, ленино участие сводилось к помощи в понимании текста и помощи в редактуре. Переводы Сильвии Плат, Фроста, Дилана Томаса – великолепные, как мне кажется, – другие по способу изготовления и по качеству результата. Результат был не проекцией; Вася с каждым переводом рос как поэт. Эти переводы делались двумя людьми.
            Каждый день Ленка прорабатывала какой-то кусок текста. Она его крутила во рту, она искала все возможные смыслы, аллюзии и отражения, она находила (или не находила – бывало и так) смысл тёмных мест, она читала всё, что автор написал вообще, чтобы не пропустить намёка, она читала всю находимую критику (а сколько её понаписано! Учитывая, что для карьеры литературоведа в Америке необходимы монографии, сколько ж их набралось!). И с этим она садилась работать с Васькой. Она читала ему вслух, если нельзя было найти записи чьего-то чтения, он слушал музыку текста. Они обсуждали каждое слово и каждую фразу в контексте строчки, в контексте стихотворения, в контексте времени, в контексте всего написанного этим человеком. И, конечно, что-то было пропущено – как всегда пропускается и переводчиком, и просто читателем. Иногда пропущенное анекдотично – вот, скажем, встретив слово «мандала», Васька ничтоже сумняшеся написал сноску: «название глав «Бхагавад-гиты»». Я прихожу к ним, вижу это, и начинается обычный спор с криком, в котором Васька говорит, что, конечно, он прекрасно знает это слово, и оно только это и обозначает. Но мы уже живём в интернетное время, и коль у вас ответа нет, вам ответит интернет. Я победил. Но это потому что я знал, а когда никто из нас не знал, тогда что? (Вот в совершенно превосходном переводе книги «Внутри, вовне» Германа Вука, сделанном васькиным другом Жорой Беном , встречается загадочное упоминание о «зелёных кузинах». Совершенно непонятно, какие кузины и почему зелёные. А я вспомнил, что у сестёр Берри есть песня «Ди грине кузине», слов которой на идише, я, конечно, не понимаю, но может, есть какая-то связь? Оказалось (интернет!), что песня очень знаменита, и вовсе не только у сестёр Берри, что «грине» тут значит не «green», а «greenhorn» – где смешиваются значения «наивный» и «недавний иммигрант», и – я нашёл тогда, а сейчас забыл детали, и снова найти не могу – что вроде была в начале века пьеса под таким названием. Вот пример потерянной аллюзии. Таких должно быть много в каждом переводе сложной вещи, тем более поэтической). Другой пример, тоже с Сильвией Плат – я знал, что такое «ouija board», но знал – исключительно из постыдного чтения фэнтези, а Ленка, которая таких глупостей не читает, естественно, не знала и уже готовилась как-нибудь это обойти.
Так вот, Васька работал не с текстом и не с подстрочником, а с вот таким подготовленным материалом. Из него он создавал русский текст. После этого начиналась та работа, которую Лена описала. Она могла длиться очень долго, с отлёживанием текста, если что-то в нём мешало, но результат того стоил. Так вот: ни один из них двоих не мог бы создать в одиночку ничего и рядом лежащего. Однако – как можно считать Лену соавтором перевода, если она не написала из этого перевода ни одного слова? Кто она?
            И ещё одно про Васю и Лену. Лена спасла его три раза. Когда они стали жить вместе, Васька, после своих инфарктов, мог пройти без остановки пару сот метров. Она стала гонять его – длинные прогулки по лесу, по невысоким горам. Васька жаловался, но ходил. В результате он настолько натренировался, что однажды взобрался на гору с перепадом в 900 метров. Если бы он оставался в инвалидном состоянии… Второй раз – она организовала ему шунтирование. Васька ничего против не имел, но сам бы – не думаю, что сделал бы все необходимые движения. А третий раз размазан во времени. Если бы Васька продолжал писать столько и так, как до того, смысла в его жизни было бы куда меньше, и я не думаю, что он столько бы прожил. То, что он писал всё больше и всё лучше, прямо связано с его работой с Леной.

+++
            Эти переводы – Томас, Фрост, Плат – пошли ему очень на пользу в его собственной поэзии. Он вобрал ту технику, те структуры, которые разработал для переводов, в собственные стихи. (А когдатошний «Ворон» при всей своей прекрасности ничем ему не помог: никакой новой техники разработано не было). Васька умер в расцвете творчества, на подъёме. Это очень жаль; но вот я думаю – а что, было бы лучше, если бы он дожил до дряхлости, исчерпался бы, как часто бывает, и умер бы реально старым? Меня от этой мысли дрожь пробирает. Васька – который почти уже не мог двигаться, которому не хватало дыхания, которому трудно было надеть обувь, – старым не был, не был стариком.
            Я не могу вспомнить, в каком точно году, когда мы были в Альпах – в 2010? – он вдруг сказал с жутким удивлением в голосе: «А ведь, оказывается, я старый». Ленка не помнит, видимо, её в этот момент рядом не было. Это было связано, на самом деле, с тем, что ему к этому времени было плохо в горах, он же не знал ещё, что у него эмфизема. Он не любил высоких гор. Ему нужны были лес и коровы, предгорья вокруг Анси он очень любил, а голые скалы и тем более снег (ну, правда, не то чтобы он особо видел в горах снег!) его раздражали. Но это – про старость – был момент. Потом у него отказали глаза, он всю жизнь гордился тем, что у него орлиное зрение и что он может глядеть на солнце, никогда не носил тёмных очков – и, видимо, напрасно. Ему пришлось – он сам решил – перестать водить. А водил он технически превосходно, сразу после его эмиграции его обучили американцы на военной базе агрессивному вождению, рядом было ехать крайне неприятно, но ни единой аварии у него не было никогда, и он держал в голове все машины слева, справа и сзади, мне бы так. Так что это была колоссальная потеря. Если бы он не писал, жизнь у него постепенно бы сужалась, кончалась и, наверно, кончилась бы куда раньше. Но он писал.

Advertisements