:

Владимир Рубцов: «…И ВОТ, БРАТЦЫ, ОТ ЖИЗНИ ОТОРВАЛСЯ КУСОК И ЛЕТИТ…»

In ДВОЕТОЧИЕ: 20 on 11.05.2013 at 00:14

            Этот текст, наверное, идеальный образец стиля, выдуманного моим знаменитым земляком. Мовизм. Плохой, короче. Рвется и возникает из ничего, когда ему захочется…
            Кусочки из жизни, из сердца, из памяти…

            Странная штука – ЖЖ! Входят вдруг в твою жизнь совершенно незнакомые люди, и, – некоторые из них, – остаются, да так, что ты уже и не представляешь, а как же ты раньше жил, существовал без этого человека? Разумеется, я не говорю о тех, кто либо уже был рядом, либо кого ты знал «всю жизнь», и ваше компьютерное общение становилось просто дополнительным, (как телефон, в значительной степени вытеснивший привычку обмениваться «бумажными» письмами…)

            Передо мной – восьмилетней давности – (Ух, как давно! Ох! Как же недавно и коротко!) – наши с Васей жежешные «перекидки» – мы обсуждаем надгробья Плантагенетов в Фонтевро. Я не подозреваю, что общаюсь с переводчиком «Мармиона» и «Сэра Гавейна». По крупицам «прощупываем» собеседника: «свой-не свой» – и, вот… «Если интересуетесь, мой сайт: Василий Бетаки…» Далее идет адрес в Техасе, – отдельное спасибо доброму профессору Вадиму К.

            И вдруг, мгновенное «узнавание» – конец 70-х-начало 80-х. Спорадические приезды гостей из Франции. Это – так называемые «колины девочки» – подруги французской жены (увы, уже покойной) моего университетского друга, талантливейшего математика, доказавшего одну из первых теорем, создаваемой его учителем Арнольдом симплектической топологии, и неожиданно(?) ушедшего в православие и уехавшего в «навсегда» в Париж к жене.
            «Колины девочки» – историк-Катя, музыкант-математик Сесиль и «славистка»-Сильви были нашими «окнами» в Европу. Это они, сильно рискуя, привозили альбомы, журналы, книги «от Коли»: от невинных «скировских» Шагалов и Модильяни, до имка-прессовских книжечек «Архипелага» и «свежих» номеров «Континента»…

            И эта странная фамилия разом вспыхнула в памяти, ну да, он же из континентовской редколлегии «В. Бетаки». Он, мне тогда не знакомый, – ну не весь же питерский «андеграунд» должен знать московский мэнээс-математик, – но, странностью фамилии, запомнившийся: «На правом борту, что над пропастью вырос – Янаки, Ставраки, Папасатырос…!» Кстати, в рваный синкоп моих воспоминаний о Васе, Ваське, (ну не могу я его по-иному называть, если он в моем сердце был, есть и останется Васькой, тут же врывается напоминание о том, что в любимой нашей с Васькой стихоперепалке – а он несравненен и виртуозен в этой дуэли! – он, практически немедленно, отвечает продолжением на мои «выстрелы» Багрицким (ну, уж Юго-Запад-то мой «конек»!), поэтом, «идеологически» Васе не близким, но «признаваемым», изученным и «освоенным», с полным пониманием его слабых и сильных мест –… «Посмотрел Махно сурово, покачал башкою…» – начинаю я, в слабой надежде, что уж «Думу про Опанаса» Васька наизусть не помнит, – «Не сказал Махно ни слова, а махнул рукою» – резко из своего старого кресла «выстреливает» Вася. И тут же обращает мое внимание – на очевидное же, а вот, никогда ранее не замеченное, – аллитерированное «Махно… махнул…»

            Казалось, он знал о стихах все. Он, который мог с несравненной безапелляционностью изречь любую чушь из области физики, математики, практически никогда не ошибался в том, что, так или иначе, было связано с поэзией. Кстати, выпалив что-нибудь резкое и несусветно неверное из «чуждой» области, и будучи в этом « уличен », он, удивленно переспрашивал: «Да? А я думал…» И, через некоторое время, как ни в чем ни бывало, без обид и мрачного вида несправедливо оговоренного, он снова бросался в спор на темы, где уж ну никак не мог рассчитывать выйти победителем. Мне эта, абсолютно иррациональная интеллектуальная «храбрость», честно говоря, всегда импонировала. Даже обидно и жалко было разрушать васькины естественно-научные или социологические иллюзии. Но вдруг возникала тема поэзии, и все…Все забывалось, отходило в сторону. Мне нравилось слушать его забавные и грустные истории, и даже резкие суждения о ком-нибудь из коллег, особенно питерских. Даже если я, ну никак не мог согласиться с васькиной оценкой стихов или места кого-нибудь из питерских поэтов-современников, я всегда с замиранием слушал васькину аргументацию, и, иногда она заставляла задуматься и переосмыслить привычное. Tолько потом я вдруг осознал, что Васька имел на это право. Он просто не был столь величественен, как Анна Андревна Ахматова, он нам был повседневен и обыденен, но сам-то он вполне чувствовал разницу между своим поэтическим даром и уровнем многочисленных поэтов веса «пера и петуха».

            После «развиртуализации» Васька подарил мне несколько старых сборников своих стихов. Я читал их, лежа на неудобном диване парижской комнатенки, которую моя добрая коллега по прежней работе в Эколь Политехник почти задаром (за квартплату и «шаржи» – свет, воду, газ, тепло) предложила мне, уезжая на год в Штаты. Я читал их, глотая свой утренний кофей и вечернее вино с рукколой и моцареллой. Иногда я читал их в метро и РЕР, отправляясь в свой дальний кабинет в Сержи. Передо мною вставал поэт, впитавший кожей голод и холод блокады, жару и пыль сальских степей и влажное тепло донских плавней. Удивительно, но столь же органично, он впитал также зябкость павловских аллей и советскую прокуренность мастерских питерского «авангарда». Мне явился Поэт, который, по счастью, не «прошел мимо», как он прошел мимо тысяч советских любителей поэзии, а вернулся к ним слишком поздно, в момент, когда уже сами эти «любители поэзии», зачастую, «разлюбили» ее, погрузившись в тяжесть повседневного бытия, не оставлявшего ни сил, ни времени населению «самой читающей в мире страны» на знакомство с вдруг свалившимися на них Б. Поплавским, В. Бетаки, Б. Чичибабиным… Кстати, Вася последнего почему-то, сколько я помню, не жаловал (и ехидно скрипел: «красные помидоры кушайте без меня!»)…

            Вот кусочек личных впечатлений – мой отец, с ранней юности упивавшийся, зачитывавшийся стихами, сохранивший в памяти, «наизусть», к своему 91 году огромные куски русской поэзии от Пушкина и Мирры Лохвицкой до Бродского и… даже Рождественского – (его очень трогали стихи последнего о Шагале – «…Вы… Не из Витебска?» – вдруг обращался он к кому-нибудь рядом) – о Васе никогда не слыхал. Ну, вот как раз тот самый случай – так и прошел бы мимо. Но я послал им с братом одну из васькиных книг, ту самую, которую наш общий одесский друг, страстный васькин читатель-почитатель, издал к васиному юбилею…
Папа позвонил через день… Что-то такое обычное спросил, типа, как здоровье, что девочки… А потом, вдруг, – «Слушай, а книгу ты мне прислал… Он же – большой поэт! Как это я его упустил?» Несколько васькиных стихотворений он выучил наизусть, что в его шкале означало высшее одобрение – включение в его «концертный репертуар» (он до самого последнего времени читал стихи в различных «Русских Домах» Германии, а также, приезжая на родную землю, у себя в театре на вечерах СТД.

            И еще из «личного». Моя средняя дочь Лена, отучившись четыре года в престижнейшем «Сьянс По», (кстати сказать, готовилась она к экзаменам туда, живя целый месяц в медонской квартире Васьки и его жены Лены), бросила это «карьерное» заведение и перевелась на переводческое отделение факультета славистики в университете. Помнится, Васька пыхтел и негодовал – «Русская девка, подавшая на русское отделение, может означать только одно – бездельница!» Но посмотрев ленкины переводы Бродского на французский, переменился и подобрел, сказав, что это – в ряду лучших, им виденных, а среди «ритмических», то есть рифмованных, так, пожалуй, и лучшие. Васькины слова почти примирили меня с намерениями дочери добывать свой хлеб тяжким трудом профессионального переводчика.

            А еще я просто ему благодарен, за то, что Ленка его видела, разговаривала с ним, попала на маленький чудный васькин поэтический вечер в 14-ом аррондисмане, познакомилась с Марьей Розановой… В общем, получила некий репер «правильной» русской культурной Франции. Может, она будет ему следовать, хоть это так непросто… Это ведь, вроде, «старик Бетаки нас заметил…» Хоть бы она это поняла!

            Васька стал необходимым фрагментом моей жизни в ее не самый приятный период – на нормальный, в общем-то, «фазовый переход» наложилась злая болезнь. И вот тут-то он стал для меня просто образцом идеального поведения человека в «пограничной» ситуации. У меня никогда не возникало даже минутного ощущения, что рядом со мной старый человек, да еще обремененный тяжким недугом – последние годы Вася частенько был вынужден использовать кислородную «подпитку». Он жил «как все», а если не мог «как все», например, участвовать в дальних прогулках, то уж, во-первых, никогда не жаловался и не упрекал за то, что его «не взяли», «оставили», но еще и помогал, чем мог – обсуждал маршрут, как будто это он сам идет в тот или иной лес под Парижем, ну, и оставался идеальным «дежурным по кухне».

            А вот в политических словесных «баталиях» Васька никогда силен не был, но с д’артаньяновским пылом следовал ленинскому завету – всегда «ввязывался в драку», а «смотрел» потом. Его политические суждения последовательностью не отличались и
логике не подчинялись, но при этом Васька всегда был на стороне «честных» или «слабых» против «жулья» и «сволочей».

            Вот он недовольно сводит брови, говорит о «скучнейшем, насквозь националистическом» Израиле, а, через минуту, поймав краем уха рассказ о случившемся там теракте, взрывается: «Да разбомбить ее к х… собачьим, и всех дел!» – «Кого, Вась? – Да Газу эту!» И в этом весь Вася.

            Васькины новые стихи в ЖЖ стали для меня практически еженедельной поэтической терапией, помогавшей сразу выкинуть из головы как собственные болячки, так и недужность общества, российского ли, французского…И, естественно, отражение этой недужности в новостных и жежешных лентах. Помимо этой терапии, я получал урок работоспособности и отношения к Делу, вдруг осознавая, что этот немолодой и, в общем, не очень здоровый человек, работает как вол. Как я могу себе позволять не работать хотя бы в «пол-так?» При том, что многие мои сверстники или даже более молодые друзья пеняли мне за, якобы, «трудоголизм»?
            И тут снова маленькое чудо, которое наверняка отметят многие (а многие уже и отмечали, еще до васькиного ухода). Он с каждым годом, с каждым месяцем и днем, писал все лучше и лучше, становясь в один ряд вместе со «смежившими очи гениями» (по выражению Давида Самойлова, нашего с Васькой редкого «несовпадения» поэтических вкусов).

            Я редко, единично, реагировал на вновь выложенное. Не считал себя вправе «комментить» или «лайкать» то, что составляло некую необходимую субстанцию моего бытия в последние
годы…

            «Ты опять звонишь Ленке, а попадаешь ко мне» – скрипит в моем мобильнике – «И вообще, х… ли ты звонишь и спрашиваешь, когда уже давно приехать надо. Давай! Жду!».

            Я выхожу из автобуса на Эглиз Медон ля Форет, и еще от остановки высматриваю горящее окно с книжными стеллажами на 6-ом этаже многоквартирного дома. Сетка, защищающая глупых животных, то есть кошку Гришку от преждевременного конца в виде вылета из окна, облупившийся лубочный сказочный рисунок Марьи Розановой на стенке, рядом с которой сидит в старом красном кресле Васька… С улицы его не видно, но я-то знаю, что он там сидит. Я иду как к себе домой… Сейчас Васька со второго-третьего раза (с первого всегда «заедает») откроет мне дверь, переспросив через домофон «А так? А сейчас?».
Дверь в квартиру всегда открыта. «Привет, Вася!» – «Привет, давненько не был». Или просто скажет: «Ну, тяфф!»

Реклама