:

Дойвбер Левин: СНЫ ИРМЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 17:08

ИЗ КНИГИ «УЛИЦА САПОЖНИКОВ» (1932)

…Воровато оглянувшись, Ирмэ достал из-за пазухи окурок махорочной цыгарки, вынул из кармана спички и закурил.
«Погодите! – сердито думал он, пуская кольцами дым. – Погодите вы!»
Неподалеку, на самом солнцепеке, свернувшись комком, лежал Халабес, знаменитый на всю улицу кот, облезлый, дряхлый зверь, весь в плешинах, в кровоподтеках. Положив на лапы голову, Халабес спал.
Ирмэ сложил пальцы щепотью и стал зазывать кота сладким мурлыкающим голосом:
– К’тик! к’тик! к’тик!
Халабес открыл глаза, потянулся, зевнул и не спеша подошел к Ирмэ. Ирмэ быстро, не теряя времени, – раз! сунул ему в рот горящий окурок. Кот замотал головой, замяукал.
Ирмэ удивился.
– Что, брат? – сказал он. – Не по нраву? Ну? А то, может, еще? Понравится, может? Попробуем, а?
Но кот улепетывал подальше. Нет. Больше пробовать он не хотел. Спасибо.
– Балда ты, Халабес! – крикнул вслед ему Ирмэ. – Разве так-то закуришь? Балда!
– Ирмэ!
Ирмэ посмотрел и скис. Рядом стояла мать, Зелде. Она была в черном платке, накинутом на плечи, а под платком оттопыривалась корзинка.
– Ирмэ!
Зелде с ужасом глядела на окурок, зажатый у Ирмэ в зубах.
Ирмэ нахмурился. «Готово! – подумал он. – Поднимет теперь визг на все Ряды!»
Но Зелде не кричала. Зелде стояла, смотрела. И вдруг заплакала. Ирмэ чего-то жалко ее стало. Вот она стоит перед ним, высокая, в черном платке, и тихо плачет. Эх, ты! Он сморщился. Он и сам-то готов был заплакать. Но Ирмэ знал: мужчина плакать не может. Никак. Никогда.
Он встал.
– Тихо, Зелде! – грубо сказал он. – Глотку простудишь!
Выплюнул в канаву окурок и важно – руки в карманы, голова вверх – зашагал в хедер.

***

…За хедером был глухой дворик, заросший травой и крапивой. Ирмэ выбрал место в тени, лег, растянулся и уснул.
Заснул Ирмэ и увидал сон. Глупый сон. Будто сидит он, свесив ноги, на плотине, а рядом стоит кот Халабес. Нарядился, чорт: шапка-кубанка, шелковая синяя рубаха, подпоясанная красным кушаком, на ногах – валеные сапоги. Хлыст, щеголь! «Уйди ты, Халабес, – говорит ему Ирмэ. –
От тебя чего-то разит дегтем. Чего-то чихать хочется. Ну!» Но Халабес не слышит. Он чем-то обеспокоен. Он мотает головой. Он фыркает, сопит. И вдруг протягивает лапу и – ну щекотать Ирмэ под мышкой. Ирмэ ерзает на месте, дрыгает ногами, он визжит, он хихикает. «Убирайся ты – хи-хи –
к ляду! – кричит он Халабесу. – Уморишь!» Но Халабес не отстает. Он тормошит Ирмэ за плечо, он говорит, он шепчет что-то: «Текай! – шепчет он зловещим голосом. – Текай, рыжий, покудова цел!» Ирмэ открывает глаза и видит: стоит Зелик, здоровый парень в здоровых сапогах, смазанных дегтем. Он трясет Ирмэ за плечо и зловеще шепчет:
– Текай, рыжий, покудова цел!
Ирмэ вскочил и – вовремя: к нему подкрадывался Щука.
«Во! – подумал Ирмэ. – Влип!»
И тут вспомнил.
– Ой, ребе, – проговорил он, пятясь к забору. – Я и забыл. Батя-то велел сказать: сапоги готовы.
Но ребе уже сцапал Ирмэ за ухо. Он дернул ухо так, что Ирмэ подпрыгнул на поларшина.
– Со скрипом, ребе! Ой! – кричал Ирмэ, чуть не плача от боли. – Батя-то велел сказать: сапоги – ой! – со скрипом!
Ребе вдруг просиял. Со скрипом – это да! Он оскалил большие зубы и стал похож на бородатую лошадь. Ухо-то он все-таки не выпускал. Но и не дергал больше.
– Врешь, мерзавец, – сказал он, скаля зубы.
– Со скрипом, ребе! Чтоб мне на этом месте провалиться, если не со скрипом! Чтоб мне лопнуть, если не со скрипом! – забожился Ирмэ и, так как пальцы ребе ослабели, выдернул ухо.
Ребе перестал улыбаться. Он сердито посмотрел на Ирмэ и сказал:
– Врешь ведь, скотина! – сказал он. – Смотри у меня!

***

«Всхрапнуть бы!» подумал Ирмэ. Он спугнул какого-то дряхлого козла и улегся на его место у дверей лавки. Место было насиженное, теплое. Жестковато. Да не беда – Ирмэ и дома-то спал не на пуховой перине.
И только он улегся, как вдруг неподалеку подле церки увидал человека. Человек этот был огромного роста, черный и бородатый. Не старый, лет так под сорок. На голове – ватный треух, а ноги босые, корявые ноги. Он сидел у церковной ограды и пальцем по земле чертил круг. Начертил, достал палочку с насечками, обмерил, сердито плюнул и, передвинувшись на шаг, начал сначала.
«Чего он?» удивился Ирмэ.
Встал, подошел поближе, присмотрелся. Человек в эту минуту мерил новый круг.
– Ух ты, криво, – просипел он, плюнул и стал засыпать круг травой.
Ирмэ осмелел, – человек-то, видимо, неопасный, – он присел на корточки и посмотрел на круг. Верно, кривой.
– Это что вы делаете? – спросил он.
Человек оглянулся, смерил Ирмэ спокойным глазом и, продолжая засыпать круг травой, лениво сказал:
– Я, Иерихон, – сказал он, – делаю лунные часы.
– А ведь меня звать-то не Иерихон, – сказал Ирмэ.
– А я говорю – Иерихон, – сказал человек.
«Эге, – подумал Ирмэ. – Вот оно что». И сказал:
– А зачем тебе часы?
– А клад найти.
– Какой клад?
– А шесть кадушек золота и шесть полушек серебра, – сказал человек. – И еще другой. Земля – она богатая, всем хватит.
– Да часы-то тебе зачем?
– Время знать. Полночь.
– Плюнь на это дело, – сказал Ирмэ. – Полночь уже прошла.
– А я говорю – не прошла, – сказал человек.
– Ты откудова? – спросил Ирмэ.
– Из Застенок.
– Что-то я тебя не знаю, – сказал Ирмэ. – Ты чей там будешь?
– Папин.
– Чей?
– Папин.
– Да ты, дядя, пьян, – сказал Ирмэ.
Человек укоризненно покачал головой.
– Чего врешь-то? – сказал он. – И во рту не было.
– Во рту-то не было, – сказал Ирмэ, – а в глотку попало.
– А я говорю – не попало, – сказал человек. – На, нюхай.
Широко открыл рот и задышал, как загнанный конь.
– Нюхай! Ирод!
– Чего там – нюхай? – сказал Ирмэ. – Ясно, пьян.
– А я говорю – не пьян.
– Мало ли.
– Нюхай, пес! – крикнул человек.
– Захлопни пещеру, – сказал Ирмэ. – Не стану я нюхать.
– Не станешь?
– Не стану.
Человек вдруг вскочил и, прежде чем Ирмэ успел отскочить, провел бородой по его щеке.
– Отстань! – кникнул Ирмэ и – проснулся.
Козел, которого он недавно спугнул с места, стоял рядом и тыкался бородой ему в лицо.
– У, чорт, напугал как! – сказал Ирмэ и с размаху хватил козла кулаком по носу: тот поспешно отступил.
«Который это час?» подумал Ирмэ.
Не понять было, который час. Все так же светит месяц. Все так же тихо и пусто на базарной площади. У дверей лотков и лавок все так же дремлют козы.
«Пойти домой, что ли? – подумал Ирмэ. – А то вставать рано».
Но тут он услыхал разговор. И разговор занятный. Говорили будто двое. Их не видно было. Должно быть, сидели они где-то за лавкой. И что-то ели, – слышно было, как они чавкают.
– Клад искать надо в самую полночь, – говорил один густым как труба голосом. – Место выбери глухое, так чтоб – ик… ик… Икается чего-то, – сказал он. – С чего бы?
– От брюквы, – сказал другой голос, до того пронзительный, что Ирмэ вздрогнул. – Брюкву – ее есть нельзя. Брюкву – на нее плевать надо.
«Вот дурак», подумал Ирмэ. Он хотел встать, посмотреть, кто там, и вдруг понял. «Гиле», понял он.
– Брось бы брюкву-то трескать, – говорил кто-то пронзительным голосом. – Что в ней проку? Ни на вот.
Ирмэ выглянул и увидел Симона, местечкового водовоза Гиле и Малкиела, бондаря. Они сидели подле «яток» и с хрустом уплетали здоровую брюквину, величиной с горшок.
– Шумят на весь базар, – сказал Ирмэ, подойдя. – А мне тут из-за вас дрянь всякая снилась.

***

…Было тихо. Очень тихо. Где-то близко промычала корова. Ей, верно, приснилось, что утро. Но, выглянув из хлева, она увидела, что час еще ранний – одна луна по небу ходит, а люди и звери спят. Она вернулась в хлев, легла и уснула. Больше ее не слышно было.
«Лишь бы не заснуть», думал Ирмэ.
Он не спал, и глаза у него были открыты. Он ясно видел лунный свет на полу, рогожи, веревки. Не во сне видел – наяву. И наяву же видел старика-богомольца, которого он вчера встретил на дороге. Старик сидел на берегу реки, – а река-то была мелководная, узкая, – «неужто Мерея?» – дивился Ирмэ. Старик закинул в воду удочку, поплавок качался наверху, а рыба не шла. И старик сердился. «А все они, лавочники! – ворчал он. – Дерут с живого и с мертвого, – рыбка-то и не идет. Не дура, понимает». «Не смей их трогать! – На берегу вдруг появился Кривозуб. – Не смей их трогать! – кричал он, – они божьи». «Все мы божьи, – лениво сказал беженец в поддевке, – а, между прочим, немец нас бьет». «Так те и надо!» прокричала с дерева ворона. «Шалишь, брат, – прошумел ветер, – ш-шалишь». Ирмэ уснул.
Не вовремя уснул он, Ирмэ. Только он уснул, как месяц стал бледнеть, мернуть, звезды – гаснуть одна за другой, и по небу поползли толкие полосы зари. Если бы он не спал, он бы понял, Ирмэ, что наступает утро, что дольше торчать тут нечего, что уйти надо, пока не поздно. К тетке, к дядьке, к чорту на рогу.
Но Ирмэ спал. Ирмэ спал и видел чудный городок – Горы. Никогда не думал он, что Горы – они такие. Всего, во всех Горах, четыре дома. Каждый стоит особо, на искусственно насыпанном валу. И у каждого дома – пес. Псы по-человечьи лущат семечки и по-человечьи переговариваются.
– Ох, – вздыхает, зевая, один. – Завтра – пятница. Надо заварить тесто на халу, а дрожжей-то нету, не достать.
– А ты – керосином, – советует второй.
– Разве годится? – удивляется третий.
– Все годится, кроме ситца, – скороговоркой лопочет четвертый, чем-то похожий на Зелика-брадобрея.
Первый обиделся.
– Брешешь ты! – сказал он.
– Ей-богу, не вру! – сказал второй.
– Нет, врешь!
– Нет, не вру!
– Нет, врешь!
– Тихо, – сказал третий, – кто-то идет.
Это идет он, Ирмэ. За спиной у него – котомка, в руке – посох.
– Где тут живет тетя? – спрашивает он.
– Во рву за канавой, – недружелюбно отвечает первый пес и глядит на Ирмэ голодными глазами и заходит справа. «Сейчас хватит!» думает Ирмэ и, чтоб оттянуть время, говорит дальше:
– Которая с краю?
– Чего не знаю, того не знаю, – скороговоркой лопочет четвертый и заходит слева. «Окружают!» думает Ирмэ и, весь дрожа от страха, кричит:
– Ее зовут Хаше-Перл!
Но уж первый пес раскрыл пасть величиной в тарелку, а четвертый, похожий на Зелика-брадобрея, прицелился, изловчился и – хвать за ногу.

Advertisements