:

Маарья Кангро: РОМАНТИЧЕСКОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 13:51


В городке, затерянном в итальянских Альпах,
медсестра-украинка
стоит в саду под магнолиями.
Сейчас зима и старая, лохматая,
белая собака дергает поводок,
когда с оглушительным лязгом
начинает звонить церковный колокол.
Белая собачонка
начинает отчаянно
лаять, сбивая себе дыхание.
Сердечный приступ носится в воздухе.
Колокол не умолкает,
собака тоже.
Ужас становится громче.
Соперничая,
животное и колокол
сбиваются с сердечных ритмов.
И никто не обращает внимания
на то, что в саду, под магнолиями.
Там, там, там, там, там, там, там, там.


ДОНОР

В маленьком книжном магазине,
под крышей торгового центра,
выбирая подарок,
я, по привычке, грызу зубами
заусеницы вокруг ногтей.
Когда я снимаю с полки антологию
венгерской поэзии, из большого пальца
правой руки начинает течь кровь.
Не ожидая такого обильного кровотечения,
оставляю роскошную красную отметку
над фотографией Шандора Вёреша.
Испугавшись, ставлю книгу назад
и снимаю следующую. «Зимний крик ястреба»
Михаила Лотмана. На стихотворении Иосифа Бродского
я оставляю здоровенное пятно.
Какие-то книги у меня есть дома:
Бурдьё, Гирц, Хайзинга.
Но мне хочется оставить следы на каждом из них.
Черный, белый и красный. Красный, белый и черный.
Словно флаги каких-то азиатских стран.
Потом я думаю – почему бы также не оставить метки
на романах, криминальных историях, книжках фэнтези?
У меня много крови и мне совсем не жалко.
Все эти выдающиеся лица и все со следами крови.
Над одним продавщица, кажется, что-то проворчала.
Я помню, что все-таки купила подарок
и ушла, не прося никакой компенсации за потерю крови.
Вот какое количество своей крови я пролила за культуру.
Возможно, я пролила бы и больше, если меня попросили.


АФИНСКИЕ СОБАКИ

В Плаке, у Акрополя,
не говоря уже о других местах,
множество бродящих или спящих. Больших
собак. Породистых, благовоспитанных.

С щенячьим энтузиазмом
мы переводим с древнего языка,
я фотографирую собак:
золотистых, белых, серых, черных.

«Здесь не осталось ни одной маленькой собаки».
Ты сияешь, словно ученый.
«Все маленькие уже умерли».
Твои голубые глаза горят от возбуждения.

Миндаль когда-то был ядовитым,
зерна гороха были мелкими, как кристаллики соли,
а человек кровожадным карликом!
Или как?

Мы крупнее, чем наши предки,
а вдвоем мы гораздо вежливей.
«Есть какая-то меланхолия
В этих уцелевших собаках».

«Милые собачки съели других?»
Мы сидим и обедаем
в память о киниках – правильных одиночках –
и за здоровье благовоспитанных собак.


КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ИСКУССТВА

В душном парке музея
Пегги Гуггенхайм в Венеции
стоит скульптура Аниша Капура,
темно-серый гранитный блок.

В серый гранит
встроены две вогнутых сферы,
гладкие и сверкающие
до черноты.

Загорелый мужчина в белой майке,
возможно, что соотечественник Капура,
произносит у одной из них
«Волшебно. Рука мастера!»

Человек смотрит на себя в сферу:
с этого расстояния голова становится
большой, а издали маленькой.
Человек смеется и снова тычет в работу.

«Посмотрите! Только посмотрите».
Он трясет головой, смеется и
склоняется над большой черной сферой.
Потом становится серьезным.

«Меня тошнит от этого.
Голова идет кругом.
От этого хочется блевать!»
И он уходит.


СТАРЫЙ ЛЮБОВНИК

Когда из-под его черной брючины
виднеется белая волосатая нога,
я, конечно, не отвожу взгляд.
Я смотрю на живот под кофтой:
он подрос, но не очень.
Среди тех, кто на сцене,
у него самые нежные руки.
Не стоило смотреть в глаза,
но слишком поздно.
Когда он начинает говорить,
я напрягаюсь,
когда его фраза прерывается, я со скрипом
передвигаю стул. Я похожа на родителя
на школьном концерте.

И вот нам предлагают виноград и печенья.
Я иду в другую комнату,
чтобы, конечно, выпить.
О, нет! – О, привет!
Я смотрю в его глаза, на его шею,
на его пах: тепло на расстоянии в метр.
Я удивляюсь, смогут ли бывшие колонисты
одинаково взглянуть на пройденный путь.
А ведь эта территория однажды принадлежала нам.
Как бы нам коснуться ее теперь?
Как вы сейчас сделаете это –
не очень хорошо, правильно?
У вас сейчас голод и эпидемии,
гражданские войны и диктаторы,
которых мы должны сдерживать.
Мы знаем, что горят гаражи и автомобили,
у голодных детей вздуваются животы.

Его зубы не гниют,
его щеки не отвисают,
его глаза не краснеют.
Судя по его дыханию,
он не пьет.
Бывший колонист внимательно смотрит.
Где следы
травмы Других, мое историческое оправдание?

А сейчас мы едим виноград
и пьем бренди,
да, мы едим виноград
и пьем бренди.


АСБЕСТ

Итак, как ребенок, говоришь?
Ты прыгнул и асбестовый шифер, сложенный в штабель, треснул.
Синие кроссовки, белый хризотил.
Я увидела, прямо как под увеличением,
10-ти микрометровые волокна,
проникающие в дыхательные пути.
Кусочек шифера
намеревался стать копченой рыбкой?
Ты надкусил его,
словно совершил первородный грех?
Это словно древо познания добра и зла:
в действительности, ты ничего не почувствуешь,
ничего не поймешь,
10 микрометров, строитель в грязных штанах,
агония невежественного разума.
20 или 40 лет, плевральные бляшки, мезотелиома,
рубцы на легких.
Да, каждый год расцветает сирень,
а иногда и великая страсть.
Волокна опустятся медленно и
невидимо, как будущее.
Ну, не сердись сейчас!
Послушай, это мое новое любимое вино.
Я куплю. И давай по стаканчику вечером.


ПОЙДЕМ СО МНОЙ В ПЕЩЕРУ, МАТЕРИЯ!

Дом поместья закрыт лесами,
флаг развивается как тряпка.
Национальный флаг. Изношенный, ничтожный и,
неважно какой нации, принадлежащий.
Ткань, изорванная ветром и дождем,
закреплена на веревке, так тошнотворно. Не хочется,
чтобы ее усталые молекулы символизировали что-либо.
Я стою под всем этим на асфальте
и говорю: «Пойдем со мной в пещеру!
Пойдем в мою пещеру, материя!»
У счастливой дочери кроссовки Nike: чей-то рабский труд
позволяет родиться утонченным, презирающим полиуретан.
Бумага в шкафах встревоженных академиков и клерков:
прекрасная, бледная и молчаливая жертва их жизней.
Теплый, сверкающий метал джипа, сбивающего пешехода.
Похожее на акварель фото бессильного члена парламента.
Флаг развивается. Пойдемте, ткань, цвета и текстура!
Пойдем, графическая форма письма!
Пойдемте все, обнимемся и уснем!
Давай укроемся в моей пещере, материя!


ДЛИННОЕ И СЕКСУАЛЬНОЕ ОКОНЧАНИЕ

Самолетик набирает
оптимальную высоту,
стюардессы предлагают кофе.
Слабый гул в голове,
а затем ощущение, словно мы снижаемся,
с нами все хорошо,
это мы попадаем в штормовые тучи.
Носовая часть направляется в сторону поверхности земли,
мы несемся со свистом, чтобы взорваться,
пьем и проливаем кофе.
Так нестись со свистом можно бесконечно:
комфортабельно седея от грохота.
У нас было уже достаточно любви, симпатий,
мы неоднократно прокручивали такие картинки,
мы даже предсказывали, как изменится язык,
так почему бы и не взорваться.
Сексуально долгая и быстрая смерть
обладает мощью музыки.
«Вы знаете пьесу Джона Адамса
A Short Ride in a Fast Machine?
Ее нужно переименовать в Бесконечную».
Мы улыбаемся друг другу,
у каждого в руках по чашке,
и нам не нужно больше думать о том,
что кто-то страдает или отрекается от бога,
в то время, пока мы приближаемся к смерти.
Поверхность земли все еще видна под нами:
если только это будет последним, если только.
Скорость это наша собственность и оправдание,
ускорение только поддерживает наш энтузиазм.
Если только это будет последним бесконечным
взрывом
бесконечным
взрывом
бесконечным


ДЕМОНСТРАНТЫ

В саду прибрежного запущенного
дома колокольчики стоят
как демонстранты:
их там тысячи,
и каждую весну они возвращаются,
чтобы снова умереть.
Ради какого черта они это делают?

Человек, появляющийся у двери,
возможно, думает:
«Могу ли я вести по-настоящему правильную
или очень несчастную жизнь,
такую, чтобы под моими окнами
видеть не толпы людей
с требованиями, а маленькие цветы?»


ПЕСНЯ ШЕХЕРЕЗАДЫ

«Не подумайте, что у меня логорея,
я просто Шехерезада.
Но если вы не хотите больше
песен о страданиях,
позвольте мне напоследок
рассказать вам анекдот,
грязный и ироничный», —
говорит Шехерезада,
приближаясь с бокалом шампанского.
Но властелин уже
уснул или спасся бегством,
и Шехеразада одна
в центре ледяного пространства;
лед такой скользкий и опасный,
что Шехерезаде кажется,
что это ее собственный мозг,
которого теперь, кажется, больше не существует.


СОЛДАТ: РОМАНТИЧЕСКОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ

Говорят, что ежегодно умирает больше двадцати языков.
Но, все-таки, наш финно-угорский язык
переживет нас,
когда мы отделимся от тела Языка
как мертвые клетки.
И когда наш язык в итоге усохнет –
ну, мы знаем, что обычно последняя клетка,
последняя карта в колоде,
это одиночество старушки или старичка,
и тело нашего собственного языка исчезнет, став
фантомом в виртуальном мире бессмертия
«сейчас ты видишь это – сейчас нет – а сейчас
уже и не знаешь» —
но не будет ли гордыней думать о
договоре между всеми любителями языка,
что последним его носителем будет
красивый, расслабленный, приятно пахнущий парень,
одетый в помятую белую рубашку с жабо,
ослепительно яркую, с кровью,
пока язык погибает?


РЕСТЛИНГ В НАЦИОНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

Среди книжных полок
в Национальной Библиотеке, словно во сне,
я часто чувствую себя участником рестлинга

я словно сражаюсь
с людьми в свитерах
с людьми в очках

настоящие рестлеры скучные
джеймсы бонды, я за три секунды проиграла бы им,
а эти читатели просто шепчут

я вижу вас за вашими столами
о, как возбуждают нас книжные страдания
о, как распаляют нас тексты

это какой-то безмолвный бордель
люди приводят все в порядок, поднимая книги вверх,
забирая их, страдают от них, что-то вкладывают в них

совершенно не знающие, что я
смотрю на них сквозь полки
о, это тяжело, это по-настоящему тяжело

ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-
ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-
ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-

каждый раз в библиотеке
я чувствую наш рестлинг
мои дорогие читатели

когда я прохожу сквозь выход с книгами
иногда срабатывает
сигнализация


Перевод с эстонского: АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ

Реклама