:

Рикардо Пеньяроль: НАМНОГО БОЛЬШЕ БУКВ И СЛОВ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 16:27

«66»

Ах, если бы я умел на маленьком клочке бумаги умещать намного больше букв и слов, чем на самом деле. Тогда моя жизнь несомненно стала бы проще. Но я, к сожалению, не могу, и эти распростёртые, как похотливые девки, линии, что у меня зовутся словами, выглядят настолько ужасно, что трудно вообразить, если не увидеть. Наверно, каждому дано что-то определённое, выше чего он не сможет подняться. У меня эта планка — размазанные по листку слова. Их невозможно прочесть или тем более воспринять, имея даже намётанный взгляд. Когда я был маленьким, это мне казалось забавным, но потом стало нормой, и теперь я от этого страдаю. Нет, конечно же, не так страдаю, чтобы это могло ¬вогнать меня в величайшую степень уныния, мизантропии и небытия, но выстроенные на маленьком клочке бумаги форты из слов, единицы которых бьются за собственную индивидуальность и непохожесть, явно не дают спокойно сосредоточиться на причине, побудившей меня писать на этом обрывке. А это важно, ведь если бы это не было важным, я бы не писал. Хотя оп¬ределённо можно сказать лишь одно, данное — не только моя проблема. «…я взываю к существу присутствия…» Это совершенно не то, чего я ¬хотел, поэтому мне приходится сокращать предложения и надеяться, что адресат поймёт те наброски, которые я сделал для него.
И стоило бы описать перечень условий, парадигмы мнений и взглядов на саму эту проблему, но не получится — из-за моего почерка. Можно использовать несколько клочков, скажете вы. Но, согласитесь, это совсем не практично, тогда в маленьких посланиях не будет смысла, и необходимо ограничиваться тетрадным листом или листом из блокнота.
Вечер был дивный, если не сказать сказочный. Солнце ещё не зашло, а луна уже каталась по небу. Я следил за тем, как завистливые глаза заката наблюдают за наступившей прохладой и коронацией нового божества. В этом зрелище не было бы ничего необычного, если бы солнце не отдавало мне розовые лучи, которые, отра¬жаясь от стёкол глаз, устремлялись к новой королеве и терялись где-то в её объятиях, рассыпаясь бесчисленными отблесками. Этот вечер не был бы дивен, если бы запах сирени, каштана и чего-то отдалённо напоминающего барбарис смешивались, оставляя после каждого вдоха пряный вкус во рту. Но если не замечать ничего, он всё равно был бы волшебен, потому что именно сейчас пропели свои песни ночные птицы, но ведь сейчас был вечер, следовательно, что-то было не так, как всегда.
Я терялся в догадках, не прекращая думать об этом, нервно сжимая клочок бумаги с несколькими начирканными словами, выпивая последние отголоски поникшего окончательно солнца. По сравнению с другими днями, сегодняшний я мог бы назвать Богом дней, ко мне пришла такая мысль, и я даже не знал причину, по которой она посетила меня. Но несмотря ни на что именно её я записал на своей руке, чтобы не забыть, а потом поделиться с кем-нибудь таким изумительным замечанием. Стрела. Довод. Обоснование. Гипотеза. Ответ. Всё было намного проще, чем воображают себе другие люди, ведь в мозгу можно производить одновременно несколько операций, уделяя главное место одной и не выпуская из виду остальные.
Если я не писал, то занимался именно этим: анализом, сопоставлением, выстроением… Впрочем, я ничего и не делал помимо анализа, сопоставления и выстроения. Писал и думал. Думал и писал. Если думу принимать за единственное правильное присутствие, то письмо будет неукоснительно следовать рядом, воплощая присутствие в наличие. Хотя если писать, потом думать, это уже совершенно не будет иметь изначального смысла письма, ведь тогда собьются все норма¬тивы, что существуют для думы — как сущего и письма — как присутствия. Нелепо, но утопично верно. Причиной же наличия меня в этом вечере было лишь стремление обозначить существование во вселенной Гэри Барклэда, ждущего и страждущего. Впрочем, чего ждал и чего так страждал я, сам не знаю, но знает клочок, что ¬перебираю теперь между пальцев.
— Сегодня больше, чем обычно, — за спиной раздался низкий баритон. Это не удивило меня, хотя он и не вписывался не только в окружающую действительность, но и в поток моих размышлений.
— С каждым днём это всё труднее, — сухо ответил я.
Причины для того, чтобы обернуться, у меня не существовало. Именно поэтому, продолжая искать в точке, где только что зашло солнце, ¬последние его проявления, я стоял спиной к говорящему.
— Это необычно, хотя и вполне объяснимо. Что на этот раз?
— Знаешь, необычен сегодняшний вечер. Необычно твое появление за моей спиной, когда среди тишины, беспорядочных мириад отзвуков тишины я не услышал твоих неуклюжих шагов. Необычно продолжать говорить мне в спину, но объяснимо лишь то, что ты просто не хочешь мне мешать смотреть туда, куда смотрю я, ведь ты, вероятнее всего, не понимаешь, что я вижу.
— Там было солнце.
— Ты следил за мной?
— Нет, за ним, не мог прервать столь впечатляющий уход.
— Тогда ты, наверно, представляешь, что твой голос не вписывается в систему, стоящую над выплеском… он явил собой лишь частью прогнозируемого существа, которое ни малейшего понятия не имеет о той высоте, которую только что перебил своим небрежным баритоном.
— Понимаю, но ты ведь знаешь причину ¬моего нахождения тут, Гэри. Я же не могу вечно смотреть, как садится солнце, которое уже давно зашло.
— В этом ты прав.
Я обернулся. Не знаю, уважил ли я его этим жестом, сорвал ли я какую-то маску тайны или просто сделал должное. Он смотрел на меня ¬широко открытыми глазами, стоя под ветвями сирени. Был немного похож на деревенскую наряженную девочку с венком в волосах, но взгляд имел слишком пылкий для девчонки. Причина, по которой он пришёл сюда, была вполне ясна. Как ясна была и цель его визита в моё восприятие идеала, как окутывающего, липкого, вязкого. Если бы я попытался описать его, то мгновенно высказанные мной доводы про ту девочку и венок рухнули бы, а я не слишком этого желал, даже для себя, хотя внутри так хотел найти что-то едкое, то, к чему я мог бы пристраститься, за¬острить внимание во время разговора, и не пытаться искать чувств на его лице. Я этого так и не нашёл, слишком он был однообразен, я неловко поднял на него глаза и, вялостью обусловив свой жест, протянул руку с клочком.
— Ты намерен отдать мне это именно сейчас?
— А у меня есть причина не делать этого?
— Ты же понимаешь, чего стоит твой ответ?
— Я осознаю, а не понимаю, и намного глубже, чем ты можешь себе вообразить.
Тут я подумал о том, что наверняка он заметит какую-то злобу, неприязнь, недружелюбность к нему. В этой фразе можно было бы прочесть миллионы интонаций и привести сотни других в доказательство того, что данное высказывание могло бы являться оскорбительным; поэтому я решил заведомо устранить очаг появления предположительного сомнения в моей приветливости.
— Ты же знаешь, что слова много больше, чем мысли, так как они есть воплощение мыслей, они есть существование мыслей в окружающем нас. В повседневности. Как же я могу не придать значения написанному мной на листке? Хотя с каждым днём мне становится труднее подбирать слова, чтобы ты понимал, о чём стоит говорить.
— Ты можешь мне ответить? Что на этом обрывке написано?
— А разве ты не можешь прочитать?
— Могу, но я бы хотел услышать.
— А ты повсеместно доверяешь своему слуху? Ты веришь в то, что крик может являть собой -истину, а шепот тревогу?
— Нет. Не совсем так. Но я знаю, что напи¬санное тобой может нести совершенно другой смысл в вечности, которую ты сотрясёшь своим голосом.
— Я слишком много усилий уже прилагаю для разговора с тобой, мой верный приятель, так что разверни листок и прочти.
— Ты веришь в неискажаемость разумом мысли, что послал мне в этом листке?
— Да, верю.
— И веришь, что она есть истинная глубина?
— Я верю в то, что написано там, у меня больше нет желания ублажать твою неприличную жажду общения со мной. Мой ответ — у тебя в руках.
Я невежественно отвернулся. Я понимал, что эта фраза звучала грубо как никогда, но я не мог больше позволять ему использовать меня для бессмысленного диалога и обмена словами. Все они не имели смысла, а если и имели, то только поверхностный, мнимый, жалкий. Будь то тирады о свободе и рабстве или же о космосе и звёздах. Всё было условностью, всё было пьесой. А я не любил пьесы и никогда не испытывал тяги к познанию их как искусства. Но любой диалог, спор, даже монолог являл собой часть пьесы, а это совершенно мне не нравилось, поэтому порой я предпочитал весело болтать с тишиной, звуками, пением птиц, органной музыкой. Чем угодно, но не тем, что имеет своё собственное сознание, ибо бытийность исковеркала само понятие понимания.
Участок горизонта, который укрыл в своём лоне солнце, уже смешался с непроглядной темнотой бесконечного океана, окаймлённого светом уходящей королевы, она горделиво спускала утомлённый взгляд на новый народ, а я, думая об этом, преклонял колени.
Я ощущал его присутствие позади меня и ждал. Я уловил момент, когда жёсткие пальцы стоящего сзади атаковали мой листок. Это мешало мне сосредоточиться. Мешало найти тот самый Грааль вечности, глубины, ширины, непрозрачности того, что свисало над моей головой, отбрасывая шёпот темноты в зеленеющую аллею. И тут я понял происходящее. Осторожно погрузив руку в карман своего пальто, я достал клочок. Нет, не мой. Его. Я смотрел на него с минуту, ожидая того, что он сам в состоянии воспроизвести начертанное. Поняв, что этого не случится, я расстегнул молнии, затворявшие младенца в его клетке, и выпустил слова во тьму. Слишком сложно было разобрать. Мельчайшие аккуратные буквы, нежные изгибы, сливающиеся линии. Сейчас тьма была как никогда кстати, но как никогда сильно она мешала. Но я понял, что было написано на листке. Тишину взорвал револьверный выстрел.

На алее стоял один. Он смотрел в ту же сторону, что и Гэри. Под его ногами лежал окровавленный труп, с револьвером и запиской в руке:
«Истина ради самой сущности истины пред¬определяет собой лишь казнь. Жизнь — не может являть собой истину. ТЫ выиграл».
— Как жаль, что только смерть может быть наградой. Я бы всё отдал, чтобы вновь ощутить скорбное скуление её, но теперь мне придётся искать нового соперника, дружище, ты выиграл, прощай.
Он медленно поплыл вдоль дорожки, аккуратно ступая, приминая листву и изредка срывая цветки сирени, совсем как деревенская девочка, вбирая их аромат.


«ЭТИМ ВЕЧЕРОМ ОНИ БИЛИ ОГНИ»

Этим вечером они били огни
Дубовыми палками, канатами и плетьми,
Этим вечером они били огни,
потом скрывались во тьме: оставались одни,
Этим вечером они били огни,
Сжимая кулаки, словно были детьми,
Этим вечером они били огни,
задорно-крикливо вопя проводами,
Этим вечером они били огни,
те же в ответ испускали
изжеванное, искалеченное, порезанное светоподобие
Яви
темнеющего…
грунта, асфальта, гравия, стекол, бетона,
кожных покровов, скомканных одеял, секреционных выделений,
Запахов канализационных труб столбов, крыш, навесов, мух,
щебетания, всхлипов, взрытых могил и писем гробам,
выжженных век, век прошедший нового ничего не явил,
Кто-то истекал в пулях.
Кто-то голодал, голоду дань отдавая.
Кто-то рожал, крича металлическим.
Кто-то спал, нежась в коконе утр
Кажущих с «Я» до последнего Он и потом обратно, в безвозвратное
забираясь полусном, а так
Снова, снова, снова, Нова – я звезда едва угасшая
Во взорах
Двадцати трех и, возродившаяся сквозь клавиши
единосуществующих индивидов,
пристегнутых к стульчакам неродившихся, но
воскресших, да и воспетых
хором незначащих, отразившись знаками, чьи тела
испробованы изящной ломкостью на разбомбленных
жилищах всех войн.
Этим вечером они били огни
Вдыхая запах предрассветных костров
Этим вечером они били огни
Скользя меж освежеванных первых рядов
Этим вечером они били огни,
За ребрами пряча швы от оков
Этим вечером они были задушены
Понуро спускающимся бледноликим мессией
Читающим проповедь на языке вольфрамовых
Визгошепотных форм, опускающихся еле заметным
Прозрачным па.
Этим вечером они били и были
Задушены
Ведь никто не знал кто они.


:::
Кардиналы огромных серых планет
мне стало намного хуже
смотреть как вытекает из рук беспричинность
ответ: я стал заложником чужих откровений
отчасти пустых
отчасти небрежных
промелькнувших, проскользнувших мимо
слуха, страждущего улавливать только одно
незыблемое нерастворимое счастье
нахождения в небытийности мрака.
кардиналы серых огромных планет
причащающие сломленных духом
растворяющихся дверным стуком
в пустых необжитых домах
иль ацтекских пустых площадях
я верю вам, как верю в бессмертие хаосов
босиком лобзая асфальт обезвоженных трасс
что покинуты в пылу неуемного бегства
от рока, часов, обитаемых островов
мне стало намного хуже.
Кардиналы огромных серых планет
под руку ведущие ослепших
в цвете разящей небесности их
я узрел очертания нового стяга
под ним войны как вы, но из яда
тянущего цвет небесности за собой
сомкнули ряды бледноликости свои
слышат они приближение вас, кардиналы
предупреждение в расселины убежденности
оно летит стаями пернатых смотрящими не виданых.
кардиналы огромных серых планет
как прожектора брошенного бетона
сотворенного и забытого стрелами
по страницам календаря предсказал
нам в руках несут весть с Харун Кал
протяженность больше не в силах
сдерживать титанически повинующихся
осталось лишь четверо незабытых
царапавших ногтями другую реальность
а потом в ней и почивших.

Майя племена ордами
с воплями
рвутся до новых планет
что названы были человеческими именами
пропущенные сквозь осознанность собственной значимости
звуки разложили
по полкам воспринимаемого резонансного звучания
полночных поездов
и жужжания
предрассветных жуков.

Реклама