:

Денис Ларионов: «ВНЕДРЯЯСЬ В ПОЗАПРОШЛОЕ», ИЛИ АРЕНА НЕЗАМЕТНОЙ БОРЬБЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 16:11

Резонно начать разговор о творчестве Савелия Гринберга с его ранних текстов: я имею в виду тот корпус, что создавался в 1940-50-е годы и позднее стал циклом «Московские дневниковинки». В те годы поэт состоял в известной «Бригаде Маяковского», группе молодежи, сначала помогавшей мэтру проводить выставку «20 лет работы», а после его гибели занявшейся популяризацией его творчества. Надо сказать, фигура Маяковского навсегда осталась для Гринберга своеобразным образцом поведения пишущего человека, правда, реализовывать эти сценарии приходилось в более камерных условиях. Огромное влияние Маяковский оказал и на его тексты – по крайней мере, сам Гринберг утверждал именно это, ставя Владимира Владимировича выше Хлебникова. Работа в «Бригаде Маяковского», просуществовавшей до пятидесятых годов, не только позволила Гринбергу непосредственно приобщится к опыту Первого авангарда, но и послужила хорошей школой альтернативного мышления, в первую очередь эстетического. При этом нельзя забывать и атмосферу мобилизации, на которую Гринберг не мог не отреагировать: ее культурная составляющая частично может быть описана через посвященную социалистическому реализму концепцию Бориса Гройса, утверждавшего, что «просвещенные и искушенные элиты, прошедшие опыт авангарда и перешедшие к социалистическому реализму вследствие имманентной логики развития самого авангардного метода». Таким образом, авторская индивидуальность Гринберга сформировалась на стыке двух стратегий обращения с «наследием» авангарда: как его освоение в рамках народившейся доктрины социалистического реализма и «ортодоксальное» продолжение за пределами официальной литературы. Разумеется, такой подход схематичен, требует дополнительного теоретического развертывания, а здесь используется для того, чтобы эксплицировать работу «честного» авторского сознания тех лет. В качестве примера такового я приведу две цитаты из самого раннего из известных мне текстов Савелия Гринберга. С одной стороны, в нем имеются фактографические пассажи, рисующие быт солдата, «голой жизни» (в те же годы многие европейские поэты, имевшие авангардистский бэкграунд, обратились к подобному способу письма), с другой – в тексте нельзя не заметить стремление ответить на «вызовы времени», применить «старые» авангардные приёмы к «новым» культурным реалиям. На мой взгляд, Гринбергу не удалось примирить две этих позиции, вследствие чего сегодня текст читается как арена незаметной борьбы между ними (в какой-то момент кажется, что перед нами фрагменты из двух совершенно разных текстов или даже тексты разных авторов):

Я сижу в парикмахерской. Мне сначала неловко.
Голове неудобно.
Но кресло
с подголовником
вполне приспособлено.
Смотрю на себя в зеркало:
Углы рта.
Прибывший из ополчения.
Из смоленских лесов.
Перевязанный. Щетина. Полоска усов.

За цветом цвет за звуком звук
ты строишь вновь свою Москву

…в дорогах подмосковных
где голубым простором скован
под стук колёс
сквозь явь
сквозь сны
на фронт ты едешь из Москвы.
В огнях и в громадах нам видно Москву…

Листвою и флагами дышит Москва

В 1950-е годы поэтика Гринберга заметно радикализируется. Это хорошо видно по известному тексту под названием «Рифмоуловитель…», написанном под впечатлением от советской выставки Пабло Пикассо: в каком-то смысле этот текст, возможно, призван был быть своеобразным эквивалентом живописи великого художника. Текст расколот на несколько строф, каждая из которых представляет собой переделку советского лозунга или стишка: таким образом, в творчестве Гринберга – уже в рамках довольно злой пародии – вновь совмещается сталинистский дискурс и авангардное мышление. Стихи двух последующих десятилетий, особенно 1960-х годов, уже не содержат фактографии (даже такой «условной», как в «Рифмоуловителе…»), а «варево речи» становится настольно интенсивным, что о доступе в печать можно было даже не думать. С другой стороны, в 1960-70-е появляется ряд авторов, которые стремились продолжать авангардную линию, но уже без утопической компоненты: Владимир Казаков, Виктора Соснора, Геннадий Айги . О том, как в творчестве этих авторов исчезает утопизм (и другие важные для авангарда черты) подробно писали Н.Л.Лейдерман и М.Н.Липовецкий: я с удовольствием отсылаю читателя к соответствующей главе в их учебнике русской литературы второй половины двадцатого века. В стихах же Гринберга подобная компонента остается, но существует уже в несколько ином статусе, находясь в поисках неведомого референта. Но Гринберг не стремился заархивировать авангард, он был его живым воплощением,
Поздние тексты Гринберга интересны тем, что в них «авангардная выучка» и языковые игры совмещаются со свободной речью, прямым высказыванием:

В планетотопии напором голый диалог
Кто мы Недотроги
Кто мы Всё в огонь Всё в дым
Стиль бытийности взятой да будем строгим
и простым
Что вы Так давайте выть да мотать головой
Что ты Яхта смоловшая снасти
Или ты человекокузнец своего
счастья
Одноухий бесприютный неприкаянный субъект

Прочитав эти стихи параллельно с ранними текстами Гринберга, можно сделать вывод, что их объединяет внимательное отношению к опыту единичного человека, сосуществующего с «чем-то большим», что лишь намечает себя в пространстве.























Advertisements