:

Михаль Говрин: УДЕРЖАТЬ СОЛНЦЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 12.01.2017 at 19:02

    Есть старые иерусалимские кварталы, которые вызывают у меня диковинное чувство: проходя ими, я подозреваю, что существуют они только, пока я нахожусь в них, выплывая не то из моего воображения, не то из воспоминаний, сложившихся еще до моего появления на свет, и вырастая исключительно ради того, чтобы я в них вошел. Быстро вывешивается белье на длинных террасах и выбегают мальчики в черных кафтанах, возвращаясь к своим некогда прерванным играм. Тишина, по мере моего движения всегда воцаряющаяся у меня за спиной, приводит меня к странному умозаключению, что позади меня, с каждым моим шагом, квартал исчезает, улочка за улочкой, проулок за проулком. Именно поэтому у меня выработалась привычка никогда не оборачиваться в этих местах.
    Долгие годы старался я избегать мыслей об этом ощущении, отказывался определить его даже наедине с собой. Когда же оно с постоянством и неизбежностью возникало, я, выходя их этих кварталов на широкие улицы, стряхивал его с себя, словно отбрасывая нелепые сказки далеких стран. Погрузиться в него на несколько дней, так и не разгадав его тайну, заставило меня, в конце концов, следующее происшествие, как видно, вовсе неспроста случившееся именно в том месте и в то время, где суждено ему было случиться.
    В те дни я был с головой погружен в работу над книгой по истории молитв, сопоставляя древнейшие версии вечерней молитвы будней. Я имел несколько неопределенное представление о существовании еще одного старого молитвенника, в котором могла обнаружиться если не совершенно иная версия вечерней молитвы, то, по крайней мере, редкий комментарий. Эти сведения были наскоро записаны у меня на одной из старых карточек, сохранившихся с тех пор, когда я еще не помышлял о работе над книгой, и потому записи на них грешили небрежностью. Не исключено, что я списал их, как попало, с какой-то рукописи, а возможно, услышал на лекции моего давно умершего профессора.
    Согласно этой записи, редчайший комментарий намекает на свет луны, существовавший прежде, чем она была уменьшена Творцом, и предписывает именно в вечерней молитве переживать особенный подъем духа:

    И будет человек следовать за солнцем на закате его и за луною при восходе ее, и скажет особо: «в мудрости открывающий врата и в разумении сменяющий времена». И произнося «творящий день и ночь», сделает ударение на слова «день и ночь». И свяжет радость свою именно с ночью (לילה), ибо это сочетание букв составляет слова «воссияет ламед» (יהל ל’). И свяжет радость свою с «ламед» (ל), что в слове «ночь», ибо буква сия есть тьма в тридцатый день месяца. И это – завершение накопления тьмы в «воссияет» ( יהל) – света семи дней, вечный свет.

И еще, как будто, сказано там:

    Надлежит совершать сие в строгой тайне, дабы не стало известно о том ничего. И приложит человек к тому великие усилия, дабы возобладать над теми, что добавляют ко лжи и искривляют врата, и вызывают раскол и вражду между светилами, и стремятся в греховности своей остановить времена в стражах их, и, не дай Боже, принести иной свет в миры Господни.

    А в конце той записи я, к своему величайшему изумлению, обнаружил следующие слова:

    Существует мнение, что следует объединить утреннюю, предвечернюю и вечернюю молитвы. Словно уже сбылось пророчество Исайи: «Не будет более солнце светом дневным для тебя и сияние луны не будет светить тебе, но будет тебе Господь светом вечным».

    Но я не знаю, действительно ли есть подобные слова в том старом молитвеннике, или это лишь предположение моего покойного профессора, а то и просто собственные мои фантазии далеких студенческих дней.
    Долгое время откладывал я выяснение этого, но, приближаясь к завершению своего труда, начинал всё явственнее сознавать, что погрешу против истины, если не разыщу тот молитвенник и не включу в книгу достоверно и точно процитированный комментарий. Поиски в Национальной библиотеке ни к чему не привели. Там, как и в отделе рукописей, о таком молитвеннике не было и помина. Среди немногочисленных знакомых, оставшихся со студенческих времен, мне также не удалось собрать дополнительных сведений о том, что было сказано в лекции моего профессора. В конце концов, я стал склоняться к предположению, что, видимо, название молитвенника, год и место его издания записаны мною неверно, и всё это – не более чем ложное воспоминание.
    При всем том, в один прекрасный день, просидев над работой до обеда, я вышел из дома и отправился на поиски редкого молитвенника по книжным лавкам старых кварталов. Я переходил из лавки в лавку, но на мои расспросы все торговцы, не то из неприязни, не то из лени, отвечали, что понятия не имеют, есть ли у них книга, которую я ищу. Но, добавляли они, иногда в лавке обнаруживаются старые книги, о существовании которых давно забыли, так что мне стоит, все-таки, поискать. Я уже обшарил несколько задних комнат и подсобных помещений, уставленных до потолка стопками книг в почерневших переплетах, но по-прежнему ничего подобного не нашел.
    Я продолжал двигаться ступенчатыми проулками, входя под каменные арки и спускаясь в подвалы, и мною владела рассеянность, вызванная отчасти головокружением, всегда охватывающим меня после длительного чтения перевернутых вверх ногами надписей на длинных рядах книжных корешков (лазанье вверх-вниз по стремянкам, естественно, только усугубляет мою слабость), а отчасти опасением, что все мои старания суть напрасная трата времени и сил.     Между тем, время уже было позднее и, как всегда в этих кварталах, мною овладела тревога, что мне не найти из них выхода и уже никогда не выбраться на простор. Пока я размышлял о том, стоит ли продолжать поиски молитвенника или разумнее будет повернуть назад, я увидел вблизи того места, на котором стоял, узкий проход между двумя домами. Лучи солнца, в это время уже изрядно склонившегося к горизонту, били в него во всю свою предзакатную мощь, и не исключено, что при ином освещении я не заметил бы этого прохода и не вошел бы в него.
    К моему изумлению, проход вывел меня на обширную площадь, на которую с двух сторон выходили одноэтажные и двухэтажные дома с рыночными прилавками у каждой двери. В пространстве между домами виднелась широкая полоса белесого неба. В ней, над жестяными навесами террас, уже висела еще не налитая светом луна, словно бледный убийца, ожидавший своего часа.
    Я почти потерял надежду найти молитвенник, и только для очистки совести стал заходить в лавки ритуальных принадлежностей, которыми был полон этот рынок, спрашивая, не остался ли у них случайно с прежних времен такой-то и такой-то молитвенник, изданный там-то и там-то в таком-то и таком-то году. Наконец я уткнулся в ряд, который с одной стороны ограничивался стеной синагоги, а с другой был уставлен испорченной синагогальной утварью: ломаными скамьями, шкафами и конторками, окрашенными в голубой цвет. В дальнем конце его находилась лавка подержанных книг, брошюр, тетрадей и видовых открыток, расставленных на прилавке в деревянных ящичках.
    Я не увидел продавца и решил, что он занят приведением в порядок полок во внутренних помещениях, которые, судя по хаосу, царившему в прихожей, тоже находились в состоянии разгрома. Дожидаясь его возвращения, я наткнулся на альбомы репродукций и стал рассеянно перелистывать один из них, снятый мною с угловой полки.
    (Размышляя об этом сейчас, я понимаю, что стоял именно в том углу только потому, что тусклый свет, проникавший внутрь, падал именно туда, и за пределами узкого светового прямоугольника, вся лавка была погружена в полумрак.)
    Должен сознаться, что сначала этот альбом не вызвал моего интереса. Я рассматривал другую иллюстрированную брошюру, посвященную прокладке дорог в Османской империи, как вдруг краем глаза уловил какое-то красное сверкание в углу полки. Сняв альбом, я обнаружил, что его некогда роскошная обложка небрежно обклеена красной бумагой, которая и привлекла мое внимание.
    Это был альбом черно-белых пейзажных фотографий невероятной красоты, снятых на закате. И, несмотря на то, что старые снимки слегка потускнели, из них по-прежнему струился почти слепящий свет. Было ясно, что эти образы схвачены и запечатлены глазом истинного мастера. Ни слова объяснения не сопровождало эти снимки, но, вместе с тем, листая альбом, я всё больше проникался впечатлением, что разнообразные закатные пейзажи связаны один с другим какой-то особенной связью, которая наверняка станет понятной в конце.
    Снимки на последних страницах с необъяснимым упорством, снова и снова, повторяли изображение одной и той же горы. Гора эта возвышалась над зарослями тропической растительности, подобно продолговатому тропическому плоду или острой груди уроженки каких-нибудь океанских островов, а за нею расстилалось плотное литое море. Лишь рассмотрев все снимки этой горы, я понял, что именно в ней вызывает мое изумление. Несмотря на то, что ландшафт вокруг нее был окутан непроницаемым покровом пальм, банановых куп и незнакомых мне гигантских папоротников, сама гора была неестественно гладкой, словно полированной, из-за чего поток закатного солнечного света сиял на ее поверхности с многократно умноженной силой.
    Последний снимок в альбоме в точности, без малейших изменений, повторял предыдущее изображение этой странной горы. Досмотрев альбом до конца, я чувствовал, что ключ к тому, что должно было открыться мне в конце, по-прежнему отсутствует. Разочарованный, я продолжал рассеянно проглядывать оглавление, как вдруг мне в руки упал листок, засунутый между его страницами и явно отпечатанный отдельно, так как ни бумага, ни шрифт ничуть не походили на те, что были использованы в альбоме. Заголовок: «Из архива фотохудожника N» заставил меня вчитаться в текст при слабом свете, еще сохранявшемся в моем углу:

    В те дни я был с головой погружен в работу над последними деталями готовившегося выйти в свет альбома. Все фотографии уже были переданы для изготовления матриц, и оставалась только последняя фотография, от которой зависело всё, да, абсолютно всё! Мне предстояло в седьмой раз отправиться на А-ские острова в Индийском океане, и на сей раз мне было обещано позволение сфотографировать гору. Тем временем, дела привели меня в городок М на севере страны, где я был приглашен на вечеринку в саду, на берегу озера. В преддверии скорого путешествия я был неспокоен и, поскольку хозяин дома не потрудился представить меня никому из гостей, я сидел на спускающемся к озеру газоне и предавался созерцанию любимого мною зрелища предзакатных часов. Я всматривался в белые паруса яхт и перебирал в уме последние приготовления перед поездкой: самое главное – забрать в ателье особый светофильтр, который был изготовлен специально для съемок той горы.
    Пока я наслаждался отдыхом на фоне гремевшей за моей спиною шумной вечеринки, на меня буквально свалился молодой человек лет тридцати, находившийся в столь взвинченном состоянии, что потерял равновесие и чуть не вывалил мне на штаны содержимое своей тарелки. Я ожидал, что он извинится и отойдет в сторону, но, к величайшему моему изумлению, молодой человек обратился ко мне по имени, продолжая повторять его, будто сам себе не верил, хотя я уже дважды подтвердил, что я именно тот, кого он во мне подозревает, и странная моя профессия – действительно, фотография. Не спросив моего разрешения, он тут же уселся подле меня на траву, схватил меня за руку, словно опасаясь, как бы я не сбежал, и, спеша и задыхаясь, стал излагать мне следующую историю:

    В те дни я был с головой погружен в подготовку к последним университетским экзаменам в городе на океанском побережье, и все мои надежды связывались с тем, что произойдет со мною впоследствии. Жена моя, Б, всеми силами поддерживала меня в долгих ночных бдениях над дипломной работой и развлекала всё новыми и новыми подробностями воображаемой будущей жизни, которыми она расцвечивала наши мечты и надежды. Прогуливались по старому кварталу города, мы случайно набрели на лавку, торговавшую старыми книгами и произведениями искусства, в которой была выставлена серия ваших фотографий, изображающих закат.

    (Когда я услышал это, раздражение против молодого человека, вторгшегося в мое созерцательное состояние со своей историей, прошло, но, одновременно с тем, ко мне вернулись все давние страхи, сопровождавшие меня с тех пор, как мой издатель уговорил меня устроить в его магазине выставку. Поддавшись его уговорам, я согласился, хотя последняя, важнейшая фотография всё еще не была готова. Я подавил едва не вырвавшуюся резкость, и ничего не заподозривший молодой человек продолжал свой рассказ с прежним воодушевлением, не выпуская моей руки):

    Мы с Б всегда любили закат, а особенно – с тех пор, как увидели его необычайные цвета в городе на океанском побережье, где я учился. Но ваши снимки вызвали у нас совершенно особенное восхищение, и, когда мы обнаружили среди них фотографию нашего любимого пейзажа, открывающегося взгляду с возвышенности у берега, было решено, что в этот день я позволю себе подольше отдохнуть от занятий, и мы немедленно отправимся туда. В тот вечер закат был тусклым, солнце опустилось за горизонт в тумане. Однако, благодаря вашей фотографии, нами владело возвышенное чарующее чувство. Особенно сильное влияние всё это оказало на Б, которая заявила с несвойственной ей категоричностью, что мы обязаны вернуться сюда, чтобы наблюдать закат в день летнего солнцестояния.
Поскольку в те весенние дни я был с головой погружен в подготовку к экзаменам, я не обращал внимания на перемены погоды и не следил за тем, чтобы Б как следует одевалась, выходя из дому. А ведь именно тогда ею овладела какая-то тревога, и она проводила на ногах часы, чтобы успокоиться и не отвлекать меня от занятий. И вот однажды вечером, бродя по улицам, она простудилась и слегла.
    Дни мои проходили между занятиями и приготовлением ее лекарств, и я делился с врачами своим изумлением по поводу того, с какой странной настойчивостью болезнь не желает оставлять бедную Б. К середине июня она всё еще была прикована к постели, но, тем не менее, начала напоминать мне о принятом решении отправиться в горы на закате в день летнего солнцестояния. В жару она бормотала казавшиеся мне бредом слова, о том, чтобы удержать солнце. И когда наступил день солнцестояния, не помогли ни мои увещевания, ни предписания врачей – она настояла на том, чтобы мы поднялись в горы на берегу океана.
    Когда мы вышли из дому, она была такой возбужденной, какой я ее еще никогда не видел. Щеки ее пылали болезненным румянцем на бледном, исхудавшем лице. Мы стояли на горе и смотрели на гигантский огненный шар, медленно спускавшийся к горизонту. Я не заметил ничего, что делало бы этот закат из ряда вон выходящим, отличным от всех прочих закатов, но окрасившие небо и волны оттенки желтого, красного и фиолетового, как обычно, восхищали меня. Но Б была вне себя и не спускала глаз с нависающего над горизонтом солнца. Она так отощала от долгой болезни, что легкий летний ветер трепал ее, словно зимняя буря, и она дрожала всем телом. Изо всех сил впивалась она в мою руку. До сих пор я чувствую ту страшную силу, с которой она сжимала мою руку своими тонкими пальцами!
    Сперва она была одержима восторгом, однако в тот миг, когда солнце коснулось линии воды, лицо ее омрачилось, и с той же скоростью, с которой светило скрывалось за горизонтом, отходила и Б. Она меркла прямо у меня на глазах, хватка ее слабела.
    Я быстро доставил ее домой. Лежа в постели, она несколько раз повторила: «Мы опоздали». При этом однажды она в сердцах помянула ваше имя и сказала, что вы поймете. Я немедленно вызвал врача, но было уже поздно.
    С тех пор я каждый год возвращался в день летнего солнцестояния на те горы и, так же, как в первый раз, стоял там в смущении. Бывал я и в старом квартале, но не находил ваших фотографий. Вернее, я не мог больше обнаружить лавки, в которой видел их в тот первый и единственный раз. От тех немногих, кто мог что-то сообщить о вас, я узнал, что вы отправились фотографировать в Южную Азию и уже несколько лет не возвращались. Но в моем сознании боль от потери Б. всегда была связана с обязанностью рассказать вам об обстоятельствах ее смерти и с сознанием того, что, пока я этого не сделаю, воля ее не будет исполнена.

    Молодой человек был настолько взволнован своим рассказом, что вовсе не замечал того, что в это время происходило со мной. Когда же он остановил ко мне свой взор, мне удалось совладать со своими чувствами и скрыть их от него. Я заявил, что не понимаю, о чем идет речь, что я от всего сердца сожалею (это и в действительности было так) о смерти Б, его дорогой супруги, хотя и не имел чести быть с нею знаком. Воцарилось молчание, и мы оба обратили свои взоры к озеру, где в тот момент за горизонт, в полосу тумана, спускалось багровое солнце, и быстро гасли огненные блики на парусах. После продолжительной тягостной паузы молодой человек встал с травы и, не говоря более ни слова, отошел к прочим гостям.
    Меня мучила совесть, но иного выбора у меня не было. Даже и так, кто знает, какие еще несчастья способны вызвать вновь пробужденные им давние страхи.
    Когда я пишу эти строки, наше судно уже миновало Цейлон и Джакарту, и через пару дней высадит нас в единственном порту А-ских островов. Альбом уже сдан в типографию, и недостает лишь последнего снимка, чтобы… (но лучше об этом пока не писать). В прошлые шесть путешествий я завязал крепкие связи с людьми племени К, и теперь я, единственный иноземец в истории, приму вместе сними участие в их новой попытке. Да, с тех пор, как во время первого моего посещения островов я проник в тайну их ритуала, изменилось мое отношение ко всему тому, чем я прежде занимался, ничего толком не сознавая и будучи убежден, что только красота пейзажа побуждает меня фотографировать закат. С тех пор я, так же, как они, по-своему готовлюсь к заветному дню.
    Бессчетное число раз я воображал себе эту церемонию, и вновь и вновь сердце мое переполняет чувство восхищения племенем К и его древней верой. Как они научились устанавливать, следуя своим древним методам вычислений, самый долгий день в году? Один-единственный раз в каждом поколении (только так могли они продолжать, не подвергаясь угрозе полного вымирания) все люди племени, достигшие совершеннолетия, вставали до зари и поднимались на гору. О, сколь знакома мне ведущая в гору тропа, открывающийся с нее вид на бескрайнее море, резкий ветер, овевающий вершину! Как знакома мне ревность племени, годами охраняющего эту тропу, чтобы никто чужой не взошел по ней на вершину и не помешал солнцу объять гору.
    Говорят, в этот заветный день восторг, владеющий племенем столь велик, что барабанный бой и пение не прекращаются с самого рассвета. И мой собственный скудный опыт может свидетельствовать о том, что достаточно одной лишь мысли о том, что свет не прекратится, довольно лишь искры надежды на то, что солнце не закатится, чтобы это безудержное ликование выплеснулось наружу, не зная ограничений. На протяжении всего дня сыны племени предаются оплодотворению женщин душами света, и по полудню те выступают под жгучим ветром, неся жаркие тела свои, напитанные огнем, словно солнца, и мужчины тянутся за ними, опьяненные надеждой, будто весь этот долгий день уже был одним сплошным рассветом , не знающим конца.
    Когда же наступает предзакатный час, члены племени встают на вершине горы, сияющей, словно полный живот, и следят за движением спускающегося к морю светила. Когда солнце оказывается вблизи линии горизонта, они протягивают навстречу ему руки и с невероятной силой притягивают его к его собственному отражению в гладкой, словно полированной поверхности горы, присоединяя свои общие усилия к его усилиям вознестись по оси собственного света в высоты неба, туда, откуда оно уже вовеки не спустится.
    В эти мгновения напряжение их сил столь отчаянно, что, когда солнце рушится за поверхность воды, они падают в полном изнеможении, словно мухи, не в силах удержаться на склонах горы, чтобы помешать собственному падению. И так, после заката в самый долгий день года, однажды в каждом поколении, они срываются с горы и падают в густые заросли у ее подножия.
    Нет надобности объяснять, как вместе с ними, вот уже семь лет, жду и я. Шесть раз за шесть лет, начиная с 192… года, поднимался я в этот день на гору, проверяя всё, что дано проверить. Можно сказать, что у меня всё готово.
    Через два дня мы бросим якорь в порту А-ских островов, и еще пять дней остается до новой попытки. Пока что я провожу время на палубе, наблюдаю за азиатскими матросами, перекрикивающимися на своем языке и не мешающими мне в моих размышлениях, а вечерами сражаюсь в карты с голландским капитаном. И всё же, мне не удается справиться со своими давними страхами. Рассказ молодого человека о смерти Б в городе на океанском побережье подтвердил мои опасения. Кто знает, только ли она одна пострадала от того, что эти фотографии были выставлены столь преждевременно! И кто знает, что угрожает сейчас, после того, как их обряд получил огласку, людям племени К! Ох уж это тщеславие фотографа, это смешанное с маловерием нахальство, стремящееся удержать стеклянным глазом то, что обязано сохраняться в секрете.
    Моей надежде осталось жить лишь семь дней, лишь семеро суток до того дня, когда я разделю с племенем К его отчаянную молитву…

    Эти резко оборванные слова я вновь вложил между страницами содержания и, сам не свой от волнения, стал заново всматриваться в фотографии, с каждой из которых круг спускающегося солнца сиял сквозь мглу времен. С бьющимся сердцем я поспешно переворачивал страницы, чтобы снова увидеть гладкую, словно отполированную гору, поднимающуюся над водами из тропических зарослей, когда мне послышался приближающийся из внутренних помещений звук шагов. Тут только я пришел в себя и снова осмотрел погружающуюся во мрак лавку, начисто забытую мною во время захватившего меня чтения, и поспешил положить альбом на деревянный прилавок. Его обложка посверкивала в тусклом свете и отражалась, подобно слабой рубиновой тени, в полированных стенках ящичков с видовыми открытками. Тут в темном дверном проеме появился худой бородатый торговец, чье лицо почти полностью было закрыто сползшей на глаза черной шляпой. Я инстинктивно попытался спрятать альбом, но торговец решительным жестом остановил меня и спросил, что мне угодно.
– Удержать солнце, – чуть было не ответил я, но тут же удержался и назвал тот молитвенник, ради которого сюда пришел.
– Зачем вам понадобилась эта книга? – Сердито спросил торговец.
    Я стал что-то бормотать об исследовании, над которым трудился несколько лет, но он резко прервал меня и заявил:
– Вам эта книга ни к чему!
– Совершенно верно, – согласился я, чтобы успокоить его, и с бьющимся сердцем спросил, – А вам, сударь, знаком этот молитвенник?
    Никогда я еще не стремился с такой силой прочесть тот самый удивительный комментарий к вечерней молитве, никогда еще так не мечтал проникнуть в тайну вечного света. Откуда-то из дальних далей, из глубочайших глубин, вернулось ко мне в тот миг давно, казалось, угасшее отчаянное волнение, судорожная надежда, теплившаяся во мне, как уголек в прогоревшем костре. Во мне, исследователе священных текстов, все эти годы не знавшем и не видевшем ничего, кроме ветхих рукописей и собственных наивных записей!
    Торговец, не скрывая своей враждебности, повторил:
– Вам эта книга ни к чему!
– Но вам, сударь, она знакома? Есть она в вашем магазине?
– Вам тут искать нечего! Лавка давно закрыта.
    Одним широким шагом, почти прыжком, он пересек темную, заваленную бумагами комнату и с громким треском захлопнул железную решетку перед дверью, в которую я вошел. Затем вернулся, забрал альбом с прилавка, быстро поставил его на прежнее место на полке и указал мне пальцем на дверь, ведшую во внутреннее помещение:
– Выход отсюда! – Заявил он, грубо подталкивая меня в спину и сам спеша исчезнуть во мраке дверного проема.
Во внутреннем помещении книги также были составлены стопками до потолка, и там тоже старые альбомы были навалены на высокие прилавки.
– Отсюда, отсюда! – Вызывающе указал мне торговец на заднюю дверь, и снова поспешил проскочить впереди меня.
    Так мы миновали несколько внутренних комнат, по всем стенам которых громоздились ряды старых черных книг, но ни в одной из них не задержались. Под конец мы пересекли узкий мощеный дворик, в конце которого торговец с нетерпением открыл мне железные воротца.
    Я слышал, как воротца за моей спиной были заперты прежде, чем я успел спросить его, где мы находимся и как мне теперь пройти к центру города. Площадь, на которой я стоял, была почти полностью погружена во мрак, и над нею высилась бледная полная луна. Поодаль, на вершине деревянного столба висел фонарь, отбрасывавший на мостовую небольшой круг света. Пока я размышлял, куда направить стопы, мимо меня пробежала компания мальчишек в черных кафтанах, тянувших за собою черный матерчатый балдахин, хлопающий по земле тяжелыми краями. Они пронеслись в сторону фонаря, не обратив на меня внимания.
    Я двинулся вперед наугад, не оборачиваясь в сторону ворот, из которых вышел. Мимо прошел, склонив голову к тротуару, мужчина в широкополой шляпе. Я поспешил следом за ним, но в конце улицы он исчез, растворившись в темном проулке. Еще какое-то время я блуждал в незнакомых мне переходах и пустых дворах, как вдруг, совершенно внезапно и без того, чтобы что-либо обнаружилось в тишине и мраке казавшихся пустыми закоулков, оказался за пределами квартала. На неизвестно откуда взявшейся проезжей улице заводящимся мотором заурчал автобус. Я поспешил забраться в него, пока он не уехал, и его тряска унесла меня с собой.

    Лишь один-единственный раз попытался я вернуться в старые кварталы, пустившись на розыски пути, приведшего меня в тот день к книжной лавке со старыми альбомами и видовыми открытками. Несмотря на тщательность поисков, я так и не сумел найти ни узкого мощеного прохода, выводящего на рынок, ни ведущего к нему ступенчатого проулка. Долго блуждал я там – всё было напрасно. Несколько раз мне казалось, что я вот-вот достигну цели своих поисков, но потом вновь терял представление о том, где нахожусь. В глубине души я не слишком удивлялся тому, что все мои попытки ни к чему не приводят. Ведь во мне всегда гнездилось то самое странное ощущение, будто эти кварталы – не более чем плод моего собственного воображения, воспоминания, которые существуют лишь в тот момент, когда я прохожу ими, а затем исчезают за моею спиной.
    Наконец спустилась тьма. Выйдя за пределы квартала, я стал наугад искать дорогу между каких-то возвышенностей, на которых мне прежде ни разу не доводилось бывать. Даже номер автобуса, который вывез меня оттуда окольными путями, не был мне знаком.
    В последующие дни, которые я провел, вычитывая гранки своей книги, я чувствовал себя осужденным, чья жизнь висит на волоске. Последние приготовления к сдаче книги в печать я проделывал с тяжелым сердцем и ни с кем не говорил о том, что не давало мне покоя. Даже во вступительном слове к книге я не упомянул ни название молитвенника, ни факт существования еще одного, весьма своеобразного, комментария к вечерней молитве будней.
    С тех пор уже много воды утекло. Книга давно вышла в свет, ее тусклые тщательно отредактированные станицы переплетены и забыты. Живое воспоминание постепенно выцвело, а вместе с ним – и та невнятная, невысказанная надежда, подобная тревожному сну, которую я так никогда и не осмелился назвать по имени. Лишь эти, глубоко скрытые в моих записях намеки на нечто, не принявшее ясной формы, всё еще остаются со мною.

Перевод с иврита: НЕКОД ЗИНГЕР



































Advertisements