:

Татьяна Бонч: «ОТЧЕГО ТЫ РЫДАЕШЬ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 27 on 17.08.2017 at 01:09

1.

        three spheres

everything is nothing is everything is nothing:

        everything grows from patience in silence burning to nothing and nothing to everything

emptiness was emptiness was infinity was infinity

        emptiness once was absence of sense and openness from one instant to neverness

vanity as perfection as perfection as vanity

        vanity of vanities as it is in tomorrow’s yesterday is perfect in expectation of nothingness

Я читала это стихотворение на одном из фестивалей Bridges, в 2013 году. Bridges – это конференция, выставка, фестиваль математического искусства. Стихотворение было написано к картинке, теперь потерянной, на которой были изображены три вложенные сферы. Передать картинку словами – интересная задача, особенно, такую геометрическую картинку. Но стихотворение, надо признать, получилось напыщенное и претенциозное. Глобальные категории сплетаются в глубокомысленные предложения. Если я что-то и видела в сочетаниях этих категорий, теперь вижу одну только претенциозность. Хорошо, что я его нигде не опубликовала.


2.

Tatiana Bonch

Это «перевод» известного стихотворения, сделанный записью в шрифте без русификации. Причин недовольства этим стихотворением у меня две: во-первых, я не могу восстановить оригинал – я не помню, какое это было стихотворение! Мне казалось, это что-то классическое, о сумасшествии, что-то вроде «Не дай мне бог сойти с ума» Пушкина. Но судя по количеству знаков – не оно. Можно бы расшифровать по шрифту, но я не помню и шрифта: Wingdings, Webdings? Нет, не подходит. И это расстраивает.

Вторая причина – если уж было делать такие переводы, надо было сделать цикл. А одно стихотворение – висит в пустоте и пропадает уже и из моей памяти.

Оно было опубликовано в «Журнале Поэтов». Как визуальное стихотворение и с другой работой вместе – оно не так плохо. Но потерянный ключ, ненаполненность концепции – остаются во мне занозой.



 
3.

***
при должном течении болезни –
многие не считают беременность болезнью,
хотя это никак не здоровье –
когда приближается срок,
если отсчитать назад, за три дня,
начинаются схватки. но вскоре проходят.
врачи называют их предвестниками,
она говорит – уф! показалось,
выдыхает с облегчением, а затем
подъем сил, экстаз,
даже если недавно едва переставляла ноги.
врачи кивают и готовят родовую палату,
видя, она уже едет
к дверям жизни.
их еще предстоит распахнуть.
собственно, эту фазу обычно и называют родами,
когда звёзды с визгом сворачиваются в тело,
казавшееся издалека точкой, и
начинает находить радость, несравнимую, конечно,
со звёздной радостью,
решает – это, в конце концов, ненадолго, вздыхает,
не обращая внимания на часы у лба,
обрастая телом, вопросами и желаниями,
до последнего не обращая внимания,
не знает, быстро, оглянешься назад – как быстро!
что уже миновали предвестники,
радуясь последнему экстазу как выздоровлению —
хотя что тут считать болезнью! –
уже приближается, стоя на движущейся ленте
к прозрачным воротам, створки разъехались
тогда «рожаю! о, я сейчас умру!» кричит,
разворачиваясь в звёздную глубину.

Стихотворение было включено в «книгу четырех поэтов» (Всеволод Власкин, Лена Островская, Нора Крук и впс). Стихи там были вообще-то хорошие, и над книгой мы долго работали, отбирая тексты и критикуя друг друга. Потом этот сборник никто не читал. Он так и лежит на Амазоне в свободном доступе без единого заказа.

Меня в основном радуют тексты из этой книги. Но от этого у меня зубы сводит. Все же это не моя степень откровенности – делиться откровением о родах. А я поделилась. И стою в телесных жидкостях, на свету, без отклика. Наверно, недостаточное было откровение.



 
4.

***
отчего ты рыдаешь, мальчик? отчего скрываешь глаза?
оттого, что мне страшно, папа, оттого, что в небе гроза.
что глядишь ты на облако, мальчик? что ты в облаке увидал?
это тьма, просто тьма, папа. подступает к моим глазам.
погляди, как утро прозрачно – изнутри и до края небес!
в черно-белой резкости, папа, это надвигается бес.
дай мне руку, дай руку мне, мальчик! отчего мне нечем дышать?
это дышит тот, кто во тьме, папа, тот, кому уж не помешать.
отчего ты смеешься, мальчик, твои руки так горячи!
смеяться полезно, папа, смейся в лицо, хохочи!
отчего ты уходишь, мальчик? отчего оставляешь нас?
выживет только предатель, только он живет про запас.
ты все сделал верно, мой мальчик, ты все увидел во тьме.
теперь расскажи о нас, милый, расскажи на другой земле.
расскажу за небом и облаком, расскажу за чужой звездой,
отчего замолчал ты, папа? расскажу, как вернусь домой.

 

Это был 2014 год, было впечатление, что мир рвется, началась катастрофа и только любовь и стихи могут остановить ее. Теперь к катастрофе уже привыкли, уж что есть, то есть, совершаются какие-то иные действия. А тогда писались стихи, тогда же казавшиеся глупыми, вызывающими чувство неловкости, но казалось, что надо их писать.





















































Реклама

Станислава Могилева: САМООБЛИЧЕНИЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 27 on 17.08.2017 at 01:04

Писать о том, что нравится, — легко. Писать о том, что делает другой, о другом [человеке] — легко. Писать о своём плохом стихотворении, о себе — плохой — оказалось для меня практически непосильной задачей.
Я пишу стихи где-то с четырнадцати лет /с некоторыми перерывами/, это уже больше половины всей моей жизни, но то, что обрело какую-то силу, что стало предельно точным отражением происходящего внутри и снаружи, естественным стыкованием одного с другим, то, на что отозвалась реальность — началось лет пять-шесть назад. Я достаточно критична и к тому, что делают другие, и — в большей степени — к тому, что произвожу сама /при этом потребность постоянно изменять уже готовые тексты во мне постоянна. Наверное, потому что все они — живые, подвижные организмы. Я меняюсь, меняются состояния, фиксированные точки смещаются/. Я не храню черновики, все мои наработки собраны из как правило приблизительно текущего момента /в пределах нескольких месяцев/. Какое-то время назад я постаралась отовсюду удалить все тексты, которые считала плохими, потому что зачем они нужны? Их нет нигде. Так мне казалось. Однако в переписке с давней подругой касательно этого эссе выяснилось, что большое количество этих ужасных юношеских и не только стихов у неё осталось. Должна признаться, это было больно читать — вот без преувеличения — больно. Это, в основном, тексты в рифму, ритмичные, но ритмичности добивающиеся исключительно за счёт подгонки формы любыми [не]возможными способами. Фрагментарные зарисовки об одиночестве, о расставаниях, о бессмысленности существования, часто составленные под влиянием, конечно, Цветаевой и почему-то Северянина.
Видимо, происходящее в моей жизни очень долгое время по-настоящему не затрагивало меня: они все, все до единого сделаны из клише, они наивны, глупы, они пошлые, скучные и смешные, они поверхностные. А, да, ещё — пафосные. Я тогда дружила с бардами, людьми прекрасными, но часто преисполненными особого трагического надрыва, и вот кроме этого надрыва больше оттуда взять мне ничего не удалось, увы. Причём жизни — настоящей большой, бурной, открытой жизни — было вроде бы очень много, так много, что только жить я и успевала. Из одного вуза ушла, из Литинститута была отчислена, много ездила, жила то там, то тут, знакомилась с новыми людьми, а отдачи почти не было. Помню предмет своих частых тогда страданий: очень, очень хочется писать, а о чём — непонятно. Непонятно! То есть о неразделенной девичьей любви уже всё переписано сто раз, а как писать обо всем остальном — непонятно. Не был выработан метод, не были освоены выразительные средства, но возвращаться к тому, что будет приведено ниже, сил никаких не осталось, а над созданием совершенно нового, очевидно, нужно было много работать. Почему тогда же, сразу, как только эта пустота раскрылась, у меня не получилось “много работать”, я сейчас уже и не помню. Потом я что-то еще искала, конечно, не могла не искать, экспериментировала с формой, но в целом всё это было достаточно жалким явлением.
Подумала: почему же мне сейчас стыдно за то, какой я была в 17 /и позже/? Это было давно, у всех есть плохие тексты, по крайней мне, все их писали, особенно в таком возрасте. Единственная причина, которая может объяснить этот стыд, — мое серьёзное отношение к этим стихам тогда, настолько серьёзное, что я и сейчас немного его помню, могу в него погрузиться. И ещё, сейчас я вижу и узнаю множество молодых двадцатилетних поэтов, которые пишут очень и очень интересно.
/Должна сказать, что самое тяжелое сейчас – это выбрать подходящее стихотворение. Пусть будет это./


ты названный мне
/ты – почти что жажда/
ты – брат, заклеймивший оловом
я – слово в вине
я враждую дважды
врастаю сомненьем в головы
ты – кровная месть
ты почти что явный
/наотмашь – да не состарится/
я — девичью честь
прокляла недавно
беру теперь то, что нравится
ты – звон колокольный –
свой тяжкий призрак –
роняешь в земное месиво
не горько. не больно.
справляю тризну.
и пью, и пляшу – мне весело.





















































Ти Хо ! (р-р.) муштатов: ПЛОХО И ХОРОШО. ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 27 on 17.08.2017 at 00:49

муштатов_2235_17_11 (1)s



муштатов_2241_17_11 (2)s



муштатов_2244_17_11 (3)s



муштатов_2242_17_11 (4)s.jpg



муштатов_2245_17_11 (6)s



муштатов_2220_17_11.3 (1)s



муштатов_2227.3_17_11.3 (2)s



муштатов_2228.2_17_11.3 (3)s



муштатов_2231.2_17_11.3 (4)s



муштатов_2215.2_17_11.3 (5)s