:

Архив автора

Защищено: COLLABORATIVE POETIC PROJECT BETWEEN GALI-DANA SINGER AND STEPHEN ELLIS PART 2

In Uncategorized on 17.01.2020 at 17:57

Это содержимое защищено паролем. Для его просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Эсма Карадоган: СМИРНА

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 25.12.2019 at 11:31

01


02


03


04


05


06


07


08


09


10


11


12


13


14


15


16


























Тали Амитай-Табиб: РАЗНЫЕ ОБРАЗЫ РАЗНОЙ ПОРЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 25.12.2019 at 11:15

01


02


03


04


05


06


07


08


10


11


12


09


11947743_10153612503361602_6781284298185480785_o


12232705_10153751281371602_2090193538636098858_o


13221429_10154203666086602_2260702269969509664_o



























Лена Смелянская: КРУЖЕВА ЭМИГРАЦИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 25.12.2019 at 10:56

12919817_944059075647543_2881625452043743322_n


524787_944059158980868_3068411559844128939_n


2558_944059275647523_2239119624347990016_n


12143241_944059152314202_1859599577563766271_n


12931270_944059265647524_3327302936008153013_n


11665466_944059192314198_5109665051047020279_n


12417752_944059088980875_217808173656101745_n


12931011_944059232314194_1326517515583381081_n


12932790_944059072314210_6095078438826138634_n


79828440_866709300414949_3313142784361234432_n


80192512_621054915300395_2693509995755995136_n


80251152_616639559144609_5720331525518524416_n


81282099_515242716004962_8226337229249708032_n


81091655_2495722444011647_6948655286995386368_n


80956607_523010391758217_2166765448408858624_n


80291739_440340356868732_2576961307945205760_n


























Измаил Галин: НАШИ ВИДЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 23:31

mon


01


mon


011


mon


012


mon


mon


mon

dav_soft


04.jpg


dav_soft


oznorMO


mon


mon


07.jpg


78658104_10215524263567772_6741307765026717696_o
































































Дмитрий Вилькин: ШТОРМ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 22:59

887336_10203699878522212_6746607650784312350_o


10256773_10203699879962248_691565727646574039_o


10284978_10203699882402309_3060838941081091688_o


10520826_10203699881282281_5460270281379513697_o


10623709_10203699877922197_4526850665475885660_o


10714087_10203699881682291_8804987481616179649_o


10849002_10203699881082276_5823243548166166128_o


10860850_10203699880682266_9036734726123315370_o


10873386_10203699878842220_1011974926672846258_o


10873392_10203699881762293_5853617835660298195_o


10900171_10203699877882196_7309598322563140310_o


10900197_10203699879562238_3562498349106624765_o


10903820_10203699882202304_2673397468010526396_o


10917025_10203699879362233_9157098529702771630_o


10917804_10203699880042250_6750756318699512594_o


10922577_10203699880522262_2666261870921038691_o




























Всеволод Власкин: (PARTIAL OBJECTS)

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 22:26

79708330_500658544136920_76225541971116032_n


80078252_620854172018938_235978396734062592_n


80407383_3190029404346971_508326366077255680_n


80665813_456693578321761_2649466867072106496_n


80982328_549846985598225_3182416903427588096_n


80993476_1022149614809326_8790756070076186624_n













































Юрий Левинг: БЕЛАЯ ВДОВА

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 21:52

         По Петербургу всюду ходят реконструкторы, однако заметить невооруженным взглядом их нельзя. Показал мне их любезный Игнатий Вольфович Чернопятов, у которого я снимал квартиру на Фонтанке, прямо наискосок от книжной лавки «Порядок слов». Для обнаружения реконструктора необходим специальный оптический прицел-насадка из снаряжения подразделений Дувдеван израильского спецназа, и прикрепляется он к объективу обычного фотоаппарата. Много счастливых и беспокойных часов провели мы вместе с Игнатием Вольфовичем на его балконе с ажурной кованой оградкой за рассматриванием прохожих. Чернопятов не распространялся, где достал этот засекреченный прибор, да я и не спрашивал его о том напрямую.

         После долгих поисков и неизбежных осечек, когда я принимал нормальных смертных петербуржцев и гостей культурной столицы за членов тайного союза, мне все же удалось зафиксировать нескольких реконструкторов. Включая довольно редко встречающиеся экземпляры, а именно так называемую «Белую Вдову» – Аграфену Воронцову и капитана-мутанта Дмитрия Дубровского.

         На пересечении Шпалерной и Чернышевского я подсмотрел еще и самого гренадера Измайлова. Измайлов пропал без вести в 1812 году после того, как на рассвете помочился в сапог генерал-майора князя Васильчикова, который тот простодушно забыл вместе с заячьим тулупом у входа в офицерскую палатку, возвращаясь с кутежа у штабных. Адъютант доложил Васильчикову о происшествии, но сонный князь даже не успел наказать Измайлова – тот словно растворился в пахнувшем крапивой и баней воздухе. Кто-то из солдат, погнавшихся в лес за трофейной лошадью на исходе сражения под Малоярославцем, рассказывал за костром, что видал среди берез огромный силуэт, издалека весьма напомнивший пропавшего гренадера. Сначала человек-дух раскачивался, будто читая молитву, а покончив, резко провернул пояс с металлическими дисками, и из них посыпались электрические заряды («Что фейерверк на потешной ярмарке!» – сумбурно докладывал свидетель). На ладонях и ступнях у дезертира было что-то вроде присосок, потому как без разгона он легко взобрался по стволу на самую верхушку дерева. «Измайлов, слышь, хорош хулиганить – погулял, пора и честь знать!» – прикрикнул солдат, преодолевая собственную робость. Но дух полуобернулся и презрительно сплюнул вниз с верхотуры, кажется, лишь сейчас заметив незадачливого однополчанина. Не говоря ни слова, медленно развернул плащ со вставками из стретч-кожи и, взмахнув пару раз полами, как крыльями, улетел…

         Под березой солдат обнаружил большое пестрое яйцо, которое завернул в портки и принес в ставку. Начальство засуетилось. Стали спорить – надобно ли отсылать находку в петербургское Адмиралтейство для изучения, или согреть в бабских перинах, чтобы дать вылупиться тому, кто сидит внутри. Узнать секрет исчезновения элитного русского бойца хотелось и разведчикам-французам, прослышавшим о странном случае; посему генерал-майор Васильчиков решил не рисковать карьерным ростом и во избежание неловких допросов о бесхозном сапоге, как только остался один в штабе, разбил серебряной ложечкой острый кончик яйца, и от греха подальше залпом выпил все его содержимое. Ничего особенного с ним не стряслось, правда прибавилась с тех пор интересная способность слышать в голове мысли своих собеседников. Нельзя сказать, что это сделало его счастливей, ибо, как и следовало ожидать, ничего хорошего о себе князь не узнал, напротив, постоянно шумевшие теперь в его черепной коробке голоса нарастали, соревновались друг с другом, сливались в туго перекрученное макраме, еще хитрее запутывая и без того непрозрачный ум. В итоге он совсем потерялся в лабиринте собственных и чужих мыслей, точно беспомощный старик, вдруг забывший, как читать карту со стрелками отходов и наступлений, для которого реки и притоки превратились в анатомический атлас с остывшими венами. Так и списали его на пенсию, а там и на Пряжку, в лечебницу для умалишенных.

         Другое дело – Аграфена Воронцова, она ходит себе по Дворцовой площади с отравленным зонтиком и колет диссидентов из внесистемной оппозиции. В конце перестройки в секретной лаборатории при одном уральском НИИ на ней испытали разработанную советскими учеными сыворотку суперсолдата, благодаря которой Аграфена может использовать пиковые возможности своего организма: рукопожатием она ломает рослому мужчине кисть; способна развивать сверхскорость, и однажды обогнала следовавшую до Выборга электричку только потому что в третьем вагоне ехал какой-то запьяневший «яблочник» со стопкой анкет от своих избирателей, от которых мог решиться исход выборов в заксобрание, и нужно было их у него срочно изъять. Проявив невиданную гибкость, прямо на ходу поезда она изловчилась впрыгнуть в приотворенное окно, где, не обращая внимания на команду шулеров, дуривших дачников и питерскую интеллигенцию, бесцеремонно вынула пачку нужных бумаг из портфеля горе-депутата и следом так же изящно покинула состав через то самое отверстие, откуда явилась. Сжимавшая в охапке букет полевых цветов ученица шестого класса Настя Кузявкина была единственной, кто видел все происшествие от начала до конца, но она так и осталась сидеть на деревянной лавке с открытым от изумления ртом. На прощание, перед тем как вылететь, Аграфена Воронцова ей заговорщицки подмигнула.

         Разглядывая вечером снимки, сделанные с помощью чудо-приставки, немногословный Игнатий Вольфович сдержанно похвалил меня – то есть прямо он, по своему обыкновению, ничего не сказал, но я и сам все понял, когда к чаю на стол был выкачен размером с шину тульский пряник с проштампованными вензелями из загадочных букв «Б В». На профессиональном языке Чернопятова жест этот означал одно: он мною доволен.


Аграфена Воронцова-s


DSC09836s


DSC09892s


гренадер Измайлов-s





















Эрика Джонг: ФОТОГРАФ НАРЦИСС

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 20:54

«это окаменевшее воспоминание, каким является любое фото,
где ничто не упущено, ни, кажется,
даже это самое «ничто»»
Хулио Кортасар. Фотоувеличение*

Созданный зеркалом,
он фотографировал отражения:
солнечные пожары в лужах,
дома в каналах,
двойные портреты в рамках
солнцезащитных очков,
полные призраки, танцующие
на крыльях машин.
Ничто не привлекало его взгляда
пока не складывалось
или искрилось
поверх чего-то еще.
Он ловил облака в бутылки,
как дети
ловят кузнечиков.
Однажды в туманный день
его остановило
ветровое стекло.
Позади него
деревья аллеей,
перед ним
зеркало этой сцены.
Он, возможно, вошел
в то, что, на самом деле, покинул.


*В процитированном здесь переводе на русский язык, сделанном Маргаритой Былинкиной, рассказ Кортасара называется «Слюни дьявола». Для стихотворения о Нарциссе я сохраняю оригинальное название Blow up (Фотоувеличение).


ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ТАТЬЯНА БОНЧ-ОСМОЛОВСКАЯ





















Эми Леви: РОМАН С ФОТОАТЕЛЬЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 33 on 24.12.2019 at 20:37

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В НАЧАЛЕ[1]

                        Верти, Фортуна, колесо и гордых опусти;
                        Верти и в солнце, и в грозу, не отдыхай в пути;
                        Ни ненависти, ни любви в нас к вам обоим нет.

                                Теннисон

На Кэмпденском холме[2] стоит большой буроватого цвета дом, окруженный садом площадью в несколько акров, обнесенным стеною. Его нельзя отнести к какому-либо определенному архитектурному стилю, и своими огромными окнами и неописуемо неуклюжими пропорциями он вызывает ощущение скорее комфорта, чем изыска. С одной стороны от него отходит обширная стеклянная пристройка, изначально предназначавшаяся для оранжереи. Тем апрельским утром, о котором я пишу, все это место выглядело удручающе понурым и несобранным, а в окнах и на наружной стене сада красовались черно-белые афиши, объявлявшие о распродаже имущества, которая должна была состояться в ближайшую неделю.

Дух опустошения, наполнявший дом, каким-то таинственным образом распространился и на сад, в котором деревья сияли цветами или туманились нежной зеленью молодых листьев. Возможно, впечатление грусти было вызвано или, по крайней мере, усилено жалобной фигурой молодой женщины, медленно вышагивавшей вперед и назад по гравийной дорожке прямо перед домом – хрупкой, невысокой, с непокрытой головой и в глубоком трауре.

Наконец, она остановилась и некоторое время стояла, к чему-то прислушиваясь и обратив лицо к небу.

Гертруда Лоример не была красавицей, да и та внешняя привлекательность, которой она обладала, менялась день ото дня, почти час от часу; однако определенный отпечаток оригинальности характера сохранялся в ней при всех переменах настроения, спасая от возможного упрека в излишней заурядности.

У нее был выпуклый, немодный в нашу эпоху лоб, как у женщин Леонардо да Винчи, близорукие глаза, выразительные рот и подбородок. Стоя в ярком свете весеннего солнца, с бледным, измученным только что пережитым горем лицом, она выглядела, пожалуй, старше своих двадцати трех лет.

Откинув со лба волосы, которые, хотя и не были челкой, все же имели обыкновение мельтешить у нее перед глазами и, проведя рукой по закрытым векам движением, отражающим смесь смятения и решимости, она быстро подошла к двери оранжереи, открыла ее и вошла внутрь.

Интерьер большой стеклянной пристройки изумил бы постороннего, ожидавшего бы увидеть в ней пальмы и орхидеи. Она была оборудована как ателье фотографа.

В комнате были расставлены фотографические аппараты разных размеров. В одном углу располагался большой экран из белоснежного холста, на потолке –  жалюзи, приспособленные для пропускания света или затемнения, повсюду были разбросаны банки, склянки, рамки для печати, фотографии на разных стадиях готовности – беспорядочные груды профессионального хлама.

Посреди всего этого стояла девушка лет двадцати: светловолосая, изящная, прямая, как стрела, с одновременно бдительным и безмятежным взглядом.

Два юных существа в черных платьях подошли друг к другу и постояли, молча обнявшись.

Пустота студии была нарушена впервые с того дня, когда на них обрушилось это нежданное несчастье, казавшееся им таким необъяснимым, таким противоестественным, настолько идущим вразрез со всем, во что они верили, и, тем не менее, таким обыденным явлением, как внезапное разорение, за которым тут же последовала внезапная смерть отца, сокрушенного постигшим его жестоким ударом.

–  Люси, –  произнесла, наконец, старшая, – неужели прошло всего две недели?

–  Не знаю, – ответила Люси, оглядывая комнату, чьи знакомые детали сейчас обращали на нее пугающе незнакомые взгляды. –  Я не знаю, сто лет назад или только вчера я вставила этот портрет Филлис в рамку для печати! Ты сказала Филлис?

–  Нет, но я собираюсь сделать это немедленно… и Фанни тоже. А вот и они.

Еще две фигуры в черном вошли в студию через ведущую из дома дверь, и вместе все четыре образовали маленькую скорбную группу в центре комнаты.

Фрэнсис Лоример, старшая и сводная сестра остальных трех, была полной светловолосой женщиной тридцати лет, несколько напоминавшей младенца-переростка. У нее было большое лицо с мелкими невыразительными чертами и словно застывшими в изумлении белесыми бровями. Нежные оттенки ее некогда чудесного бело-розового цвета лица теперь огрубели и вульгарный румянец пристал к ее широким скулам. В этот миг, она, с ее маленькими, светлыми глазами, покрасневшими от слез, с еще выше, чем обычно, изогнутыми бровями, казалась воплощением бессильной боли. Она вошла, держась за руки с Филлис, самой младшей, самой высокой и самой красивой из сестер – стройным, изящным семнадцатилетним созданием, избалованным, благодаря своей юности, слабости и очарованию, дитятей всей семьи, теперь утратившим всю свою власть.

Гертруда заговорила первой.

– Сейчас, когда мы все вместе, – сказала она, –  у нас есть прекрасная возможность обсудить наши планы. Как вы знаете, есть множество вещей, которые нужно учесть. Филлис, тебе лучше присесть.

Филлис вписала свою вытянутую гибкую фигуру в кресло, считавшееся ее персональной собственностью, а Фанни присела на стул, вытирая глаза носовым платком с черной каймой. Гертруда заложила руки за спину и прижалась головой к стене.

Широкие серые глаза Филлис, с их полу-мечтательным, полу-насмешливым выражением, медленно скользили от одной к другой.

– Теперь, когда мы все так хорошо сгруппированы, –  сказала она, –  Люси остается только навести фокус.

Это была совсем незначительная шутка, но все ей рассмеялись, даже Фанни. Никто здесь не смеялся уже две недели, и при этом неожиданном проявлении возрождающейся молодости и здоровья их настроение быстро повысилось.

– Ну-ка, Гертруда, раскрой нам свои планы, – сказала Люси ясным голосом со свойственной ей спокойной решимостью.

levy

Гертруда нервно перелистывала выпуск «Британского журнала фотографии». Она заговорила колеблющимся тоном, чуть ли не извиняясь, как тот, кто осуждает любое чрезмерное проявление власти.

– Вы знаете, что мистер Гримшоу, адвокат нашего отца, был здесь вчера вечером, –  сказала она, – и мы с ним долго обсуждали дела. Он очень сожалел, что ты была слишком больна, чтобы спуститься, Фанни. Он рассказал мне все о положении наших дел. Мы очень, очень бедны. Когда все будет улажено и мебель продана, он думает, что на нас всех будет приблизительно 500 фунтов стерлингов, может, чуть больше, может, чуть меньше…

Тонкий, женственный голос Фанни прервал слова ее сестры:

– Есть еще мои 50 фунтов в год, которые оставила мне мама. Я уверена, что вы все можете на них рассчитывать.

– Да, дорогая, да, –  похлопала ее по плечу Люси.

Тем временем, Гертруда закусила губу и продолжала:

– Как вы понимаете, мы не сможем долго прожить на 500 фунтов стерлингов.  Мы должны работать. Все были очень добры. Дядя Себастьян телеграфировал и пригласил двух из нас к себе в Индию, миссис Девоншир предлагает двум другим дом, в котором можно жить столько, сколько нам захочется. Но я думаю, что мы все предпочли бы не принимать эти любезные приглашения?

– Конечно нет! – хором откликнулись Люси и Филлис, в то время как Фанни хранила кроткое, согласное молчание.

– Вопрос в том, – продолжала она, – Что мы можем делать? Конечно, есть преподавание. Мы могли бы попытаться найти места гувернанток. Но мы, вероятно, не в очень выгодном положении без рекомендаций и какой-либо подготовки. И нам придется разлучиться.

– О, Гертруда! – воскликнула Фанни. – Ты могла бы писать! Ты так прекрасно пишешь! Я уверена, что ты могла бы на этом разбогатеть.

Лицо Гертруды покраснело, но она стойко сдерживала все прочие признаки раздражения, которое бедная Фан изо всех сил старалась в ней пробудить.

– Я об этом уже думала, Фанни, – сказала она. – Но я не могу позволить себе ждать и стучаться в двери издателей вместе с толпой более опытных и лучше меня подготовленных людей. Нет, у меня есть другой план, который я собираюсь предложить всем вам. Есть, по крайней мере, одна вещь, которую мы все умеем делать.

– Мы все, кроме Фан, умеем делать фотографии, – произнесла Филлис неуверенным тоном.

– Именно так! – воскликнула Гертруда, в волнении выходя на середину комнаты. – Мы умеем делать фотографии! С этим ателье со всеми необходимыми приспособлениями для освещения и всего прочего мы не просто любители. Почему бы не ухватиться за единственную реальную возможность и не стать профессиональными фотографами? Мы должны держаться вместе. Это рискованно, но если мы потерпим неудачу, то наше положение не станет много хуже, чем прежде. Я знаю, что Люси уже думала об этом. А что вы на это скажете?

– О, Гертруда, неужели мы дошли до того, чтобы открывать лавку? – в ужасе воскликнула Фанни.

– Фанни, ты отстала от жизни, –  поспешно заявила Люси. – Разве ты не знаешь, что теперь держать магазин или ателье – весьма почтенное занятие? Что поэты продают обои[3] и отпрыски благороднейших семейств торгуют лампами? Что студентки Гёртон-колледжа[4] делают шляпки и не видят в этом ничего зазорного?

– Я думаю, что это прекрасная идея! – воскликнула, садясь, Филлис. – Мы будем вроде того славного молодого человека из «Le nabab»[5].

– На самом деле, я надеюсь, что мы не будем похожи на Андре, – сказала Гертруда, усаживаясь на диван рядом с Филлис и обнимая ее. – Тем более, что никто из нас, вероятно, не станет сочинять в качестве компенсации успешные трагедии.

– Вы обе, голубушки, становитесь легкомысленными, – строго заметила Люси. – А ведь есть столько всего, что необходимо обдумать.

– В первую очередь, –  ответила Гертруда, –  я хочу убедить Фанни. Подумайте обо всех тех скучных ничтожных занятиях, которыми женщины, леди, обычно вынуждены зарабатывать на жизнь! Но собственное дело – это совсем другая история. Это прогрессивно и у такого создания появляется возможность роста – то, чего так ужасно не хватает женскому труду.

– Мы продумали множество деталей, –  продолжала Люси, наделенная меньшим воображением, чем ее сестра, но имевшая более четкое представление о том, какие аргументы лучше всего подходят для Фанни. – Это не поглотит наш капитал целиком, у нас есть изрядная недвижимость. Мы подумали о покупке какого-нибудь милого небольшого дела, из тех, чьи рекламы еженедельно появляются в Британском журнале. Но, конечно, мы не должны делать ничего опрометчивого, не обратившись к мистеру Гримшоу.

– Не за советом, – поспешно вставила Гертруда, – а для того, чтобы он оформил для нас сделку, которую мы выберем.

– Мы с Гертрудой, –  продолжала Люси, –  будем делать всю работу, а ты, Фанни, если захочешь, могла бы стать нашей домоправительницей.

– А я, — воскликнула Филлис, и ее огромные глаза засияли, –  я бы расхаживала туда-сюда снаружи, как тот человек на Хай-стрит, который каждый день говорит мне, какой прекрасный снимок можно было бы с меня сделать!

– Наши фотографии будут так хороши, а наши манеры – так восхитительны, что слава о нас разнесется во все концы земли! – добавила Люси, неожиданно оставив свой серьезный дидактический тон.

– По воскресеньям мы будем устраивать в ателье чаепития, на которые будут собираться абсолютно все: герцогини, министры и мистер Ирвинг[6]. Мы должны войти в моду, сделать колоссальное состояние и в конечном итоге непременно выйти замуж за герцогов! – добавила Гертруда.

Фанни смотрела на них снизу вверх, беспомощная, но не убежденная. Энтузиазм этих молодых созданий ее не вдохновлял и весь этот подъем духа в такое время казался ей просто шокирующим.

Как уже сказала Люси, Фрэнсис Лоример отстала от своего времени. Она была анахронизмом, всецело принадлежавшим эпохе, в которую молодые леди играли на арфе, носили локоны и впадали в истерику.

Живя, двигаясь и находясь под пристальным наблюдением трех пар внимательных и весьма современных юных глаз, бедная Фан не могла позволить себе ни этих, ни каких-либо подобных поблажек, но шла своим путем со смутным, безотчетным чувством обиды – круглая сентиментальная затычка в ​​квадратной научной дыре второй половины XIX века.

Теперь, когда общее воодушевление в какой-то мере улеглось, она решилась еще раз обратиться к собранию.

Это было худшее в Фанни: невозможно было сразиться с ней в честном поединке лицом к лицу, с тем же успехом можно было сражаться с периной. Только что убежденная вами, как могло показаться, она возвращалась к той же точке, с которой всё начиналось, с мягким, но пугающим упорством слабых.

– Полагаю, вы знаете, – сказала она, еще раз прибегнув к платку с черной каймой, – что все об этом подумают?

– Все наверняка будут против. Мы это, конечно, понимаем, – сказала Люси со спокойной уверенностью неиспытанной силы.

К счастью, в этот момент обсуждение было прервано громким звуком призывавшего к обеду гонга.

Фанни помчалась ополоснуть глаза. Гертруда побежала наверх мыть руки. Остальные ненадолго задержались в ателье.

– Интересно, –  сказала Филлис с глубоким неосознанным цинизмом юности, – почему Фан так и не вышла замуж. Ведь она обладает как раз теми качествами, которые мужчины, похоже, считают весьма ценными в жене и матери!

– Бедная Фанни. Разве ты не знаешь? – ответила Люси. – Когда-то, давным-давно, был один человек, но он был беден и ему пришлось уехать, а потом Фан уже больше никого не захотела.

Это была версия Люси о том далеком, неинтересном ничтожном романе: «разочарование» Фанни, на которое его героиня любила туманно и скорбно намекать. «Потом Фан уже больше никого не захотела», сказала ее сестра, хотя, возможно, в основе ее постоянства (да и многих других женских постоянств) лежала совсем другая причина. Но, если Люси и не сказала, что никто уже больше не захотел Фан, Филлис, которая была моложе и беспощаднее, решительно приняла это утверждение в таком перевернутом виде, для чего, нужно заметить, ни у нее, ни у меня, ни у вас, мои читатели, нет твердых оснований.

– О, я, конечно, уже слышала об этом раньше, –  ответила она, но дальнейший разговор на эту тему был прерван появлением самой Фанни, пришедшей звать их в гостиную, где на большом столе уже был накрыт обед.

Старый Кеттл, дворецкий, прислуживал им, как обычно, и в качестве доставленных им на дом продуктов не было ничего, что могло бы указать на факт их изменившихся обстоятельств, но то была мрачная трапеза, увенчанная венцом всех скорбей – воспоминанием о более счастливых днях. На пустующем месте все они, казалось, видели покойного отца, обычно сидевшего там вместе с ними, обаятельного, веселого, беззаботного, находившегося в центре всякого собрания и радующегося безрассудным шалостям своих дочерей не менее, чем своим изящно отточенным эпиграммам, человека столь же блестящего, сколь и несостоятельного, столь же мало способного справляться с суровыми жизненными фактами, сколь безрассуден он был в атаках на них.

– Ах, девочки, – сказала Фанни, когда дверь, наконец, закрылась за Кеттлом. – Ах, девочки, я столько думала… Если бы только обстоятельства были иными, если бы все произошло немного иначе, я могла бы иметь дом, в котором вы все могли бы поселиться!

Переполненная этим видением неосуществленных возможностей, этим мнимым воскрешением ее давно мертвых и похороненных «если бы только» и «я могла бы», мисс Лоример начала тихо всхлипывать, и бедные глаза ее, которые она так старательно полоскала, переполнились слезами, вышедшими из берегов и проложившими мокрые русла на поверхности только что омытых щек.

– Ах, я не ничего не могу с этим поделать, я ничего не могу с этим поделать! – простонал сей волан жестокой судьбы, обращаясь к суровым юным судьям, которые молча сидели вокруг нее –  вопль, способный, при должном рассмотрении, показаться еще более жалобным, чем та вспышка эмоций, которая к нему привела.

Гертруда поднялась со стула и вышла из комнаты. Филлис сидела, глядя перед собой своими красивыми, безмятежными, ко всему привычными глазами. Только Люси, положив холодную руку на горящие пальцы своей сводной сестры, произнесла несколько полных здравого смысла слов утешения.


[1] В начале – Название главы “In The Beginning” в точности совпадает с традиционным еврейским названием первой библейской книги (согласно открывающим ее словам), в христианской традиции именуемой «Бытие» (“Genesis”).

[2] Кэмпденский холм (Campden Hill) – холм в районе Кенсингтон, в западной части Лондона, между Холланд-парком и Кенсингтон хай-стрит.

[3] Намек на Уильяма Морриса (1834-1896), сочетавшего карьеру поэта и живописца с дизайном, производством и продажей декоративных обоев.

[4] Гёртон-колледж – первый женский колледж при Кембриджском университете, созданный в 1869 году.

[5] «Le nabab» – «Набоб», сатирический роман Альфонса Доде (1840-1897).

[6] Генри Ирвинг (1838-1905), великий английский актер-трагик.


 

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР

Jessie_Tarbox_Beals_with_camera_Schlesinger_Library2