:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 15’ Category

Андрей Щетников: НЕРУДА, ВАЛЬЕХО, БОРХЕС И ДРУГИЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 16.08.2011 at 18:26

ПРЕДИСЛОВИЕ
Я всегда понимал перевод как встречу со своим alter ego, поэтому затея редакторов Двоеточия сразу же пришлась мне по душе — ведь это хорошая возмож-ность попробовать рассказать о своих занятиях. Многие переводы я готов включать в сборники своих собственных стихов, и некоторые слова в них знакомы мне настолько, что давно уже не принадлежат никому. Выбрать из нескольких сотен переведённых текстов что-то для небольшой подборки непросто, поэтому я сделаю свой выбор ско-рее по настроению и дуновению ветра, чем в силу некоторой осознанной связи. Мне кажется, так будет лучше. Многие мои стихи несут в себе что-то, впитанное от тех, ко-го я перевожу, и речь здесь не идёт о подражании. Скорее, о зеркале, в котором я уви-дел другого себя. Есть и прямые ответы, и это — привычка благодарить тех, кто тебе что-то дал.

 

ПАБЛО НЕРУДА

ЗИМНИЙ САД

Пришла зима. И медленные листья,
одетые в молчание и злато,
диктуют мне блистательные строки.
Я — снежная тетрадь,
широкая ладонь или поляна,
застывшая округа,
безмолвное угодье зимней стужи.
Огромный мир шумел своей листвою,
пшеничные созвездья полыхали
в ночи, как красные цветы ожогов,
затем настала осень, и вино
свои на небе начертало знаки:
всё кануло, движенье небосвода
перевернуло чашу лета,
и кочевые облака померкли.
Я буду ждать на траурном балконе,
среди плющей, как бы в далёком детстве,
когда земля свои расправит крылья
над обезлюдевшей моей любовью.
Я знал, что розе суждено упасть,
что нежность персика недолговечна,
но возродится косточка его:
я охмелел, пригубив эту чашу,
и море стало мне мрачнее ночи,
когда румянец обратился в пепел.
Земля лежит сегодня
в спокойном сне, забыв свои вопросы,
расправив шкуру своего молчанья.
Я возвращаюсь к жизни,
завёрнутый в холодный плащ дождя,
в далёкий смутный гул колоколов:
я задолжал безжизненной земле
моих ростков свободу.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ПЕРЕВОДЫ С ИСПАНСКОГО

Все слова заняты; я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё называл меня так, как ты меня называла (или могла бы называть); я не хочу, чтобы слова, с которыми я обращался к тебе, стали общей добычей. Поэтому в эти дни я максимально далёк от написания сти-хов (слова в стихах подвержены слишком большой опасности оказаться заёмными), но зато с интересом занимаюсь переводами с испанского.
Первый автор, которого я перевожу, это Борхес; восьмидесятилетний старик, сооб-щающий нам о том, что нет никакого другого рая — только потерянный рай. Может быть, я тоже буду так считать, когда доживу до восьмидесяти. Ну а если не доживу? Предположим (как это делают математики и мистики), что я умру через неделю. И то-гда у меня тотчас же появится настоящий потерянный рай. Этот мысленный экспери-мент показывает, что мы всё время находимся в раю, наслаждаться которым нам ме-шают наши желания, относящиеся к прошлому и к будущему, но никак не к настояще-му.
А какие у меня сейчас желания? Сейчас у меня нет никаких желаний. Сейчас я сво-боден от всех желаний. Как только наступает сейчас, желания исчезают. Так мог бы изъясняться другой мой автор — Сесар Вальехо. Будто бы он — скрытый буддист, познавший страдание (но познал ли он освобождение от страдания?) Чтобы познать освобождение, надо хорошо изучить то, от чего ты собираешься освободиться. Чем он и занимался всю свою не слишком долгую жизнь.
Пабло Неруда — это третий автор, с которым я в последнее время беседую по но-чам. Я перевожу его раннюю повесть El Habitante y su Esperanza. Чем дальше, тем труднее. Но бросать пока не собираюсь. Человек живёт в посёлке на берегу океана. Его жизнь умещается в короткие строки. Что остаётся за строками? Надежда. Имея дело с чужими словами, я знаю, что имею дело с чужими словами. И это подаёт мне надежду на исцеление. Тот, кто знает, что он болен, уже выздоравливает. Хочется на это надеяться.
Сейчас далеко за полночь. Моё самое большое желание — лечь и поскорее заснуть. Пусть мне приснится потерянный рай. Но я буду рад и если мне ничего не приснится.

 

ПАБЛО НЕРУДА

* * *
Июньским ясным днём
со мной случилась женщина,
вернее — апельсин.
Смешалась панорама,
и постучали в дверь:
взметнулся вихрь,
и свет пронзил глаза
непоправимым ультрафиолетом;
я долго наводил свой телескоп,
как будто бы она
жила на дальних звёздах
и по астрономической ошибке
попала в этот дом.

 

СЕСАР ВАЛЬЕХО

TRILCE, XIV

Я попытаюсь объясниться.
Вот что меня терзает с самого утра.
Замашки циркового плясуна.
И эта грубая, фальшивая бравада.
Такая липкость, что прилипла даже ртуть.
И эта задница, что всё накрыла сверху.
Всё это совершенно невозможно.
Полнейшая бессмыслица.
Абсурд.
Но это я приехал в Лиму из Трухильо.
И это я нашёл работу за пять сольдо.

 

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

КОЛОНИЯ САКРАМЕНТО

Здесь тоже прошла война. Я пишу тоже, поскольку эта фраза приложи-ма почти ко всякому месту в мире. Убийство человека человеком — это одно из самых древних занятий нашего вида, так же как воспроизводство потомства или сны. Здесь, по другую сторону моря, упала обширная тень Алжубарроты и королей, ставших сего-дня прахом. Здесь бились между собой кастильцы и португальцы, только принявшие другие имена. Я знаю, что во время Бразильской войны один из моих предков осаждал эту крепость.
Здесь мы недвусмысленно чувствуем присутствие времени, столь редкое в этих ши-ротах. В стенах и домах запечатлено прошлое, привкус которого облагораживает Аме-рику. Ни даты, ни имена собственные здесь не нужны; хватит и того, что мы непосред-ственно чувствуем, как если бы речь шла о музыке.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ПОХВАЛА РАССТОЯНИЮ

Я перевожу книгу Борхеса Атлас. Он и его жена Мария Кодама приду-мали её вдвоём во время поездок по разным материкам и странам. Мария делала фото-графии, а Борхес сочинял к ним развёрнутые подписи.
Здесь, в Новосибирске, оригинала книги у меня нет. Есть только текст, скачанный из Интернета, с сайта с характерным названием lapiracoteca. Вчера, переводя фрагмент Колония Сакраменто, я огорчился тому, что не вижу перед собой фотографий: на какой-то момент мне показалось, что если бы я на них посмотрел, некоторые переводы могли бы оказаться точнее.
А сегодня я понял, что Борхес этих фотографий не видел тоже — ведь он был сле-пым. Не видел он и многого из того, о чём говорится в книге и что изображено на её страницах. Например, египетских пирамид. Кольридж в конце восемнадцатого столе-тия услышал в одном из своих снов прекрасную поэму о море. Когда он несколько лет спустя впервые увидел море, оно его разочаровало. Интересно, какие чувства испытаю я, если прочитаю его поэму?
«Демокрит из Абдеры ослепил себя, чтобы размышлять. Время стало моим Демок-ритом», — написал Борхес в стихотворении Похвала тени. Остаётся воз-благодарить пространство за то, что оно играет в моей жизни такую же роль.

 

ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС

ТРОФЕЙ

Подобно тому, кто исколесил всё побережье,
удивлённый обилием моря,
вознаграждённый светом и щедрым пространством,
так и я созерцал твою красоту
весь этот долгий день.
Вечером мы расстались,
и в нарастающем одиночестве,
возвращаясь по улице, чьи лица тебя ещё помнят,
откуда-то из темноты я подумал: будет и в самом деле
настоящей удачей, если хотя бы одно или два
из этих великолепных воспоминаний
останутся украшением души
в её нескончаемых странствиях.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ДОМА ПОСЛЕ ПОХОДА

                        Гэри Снайдеру

окна распахнуты настежь
грязные вещи
разбросаны по полу
мокнут в ванне
на балконе сушится спальник
и тент от палатки
в холодильнике пусто
на столе пылится
неотправленное письмо
а впереди
славная и короткая
бессмыслица лета

 

ГЭРИ СНАЙДЕР

ОСЕННЕЕ УТРО В СОКОКУДЗИ

Прошлой ночью я смотрел на Плеяды,
Выдыхая пар в лунном свете,
Горькая память, как отрава,
Перехватила мне дух.
Я раскатал спальный мешок
На циновках на веранде
Под осенними низкими звёздами.
Ты появилась во сне
(Третий раз за девять лет)
Своенравная, осуждающая, холодная.
Я проснулся, сердитый и устыжённый:
Бесцельные войны сердца.
Скоро рассвет. Венера и Юпитер.
В первый раз
Я увидел их рядом.

 

АНДРЕЙ ЩЕТНИКОВ

ИЗ ДИВАНА МИРЗЫ ГАЛИБА

Неотвратимо вращение небес:
Срок настал, и эту бесконечную зиму сменяет весна.
Что с того, что я так и не был не осыпан дарами султана?
Узник в темнице рад и далёкому отсвету солнца.
Не в твоей воле казнить меня или обласкать.
Я ничего не знаю о том, как я жил до встречи с тобой.
Все сокровища мира не нужны тому, кто испил твоего вина.
Я когда-то был знаком с этим счастливцем!
Галиб, я не вставил в эту газель ни одной твоей строки.
Надеюсь, ты не будешь на меня за это в обиде.

Реклама

Нега Грезина: ДВОЕТОЧИЕ СЛЕВА НАПРАВО И СПРАВА НАЛЕВО

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 02:10

Так получилось, что редакторами «Двоеточия» на меня была возложена непростая обязанность ответить на вопросы авторов и читателей журнала, что и делаю от имени и по поручению, со всей подобающей случаю кротостью и смирением.

ВЛАДИМИР ДРУК: А зачем вам эта анкета? Неужели вы будете что-то планировать на будущее?
НЕГА ГРЕЗИНА: Трудно назвать это планированием, скорее, желание остановиться и оглянуться. Но чтобы избежать печальной участи госпожи Лот, Орфея и прочих оглянувшихся, редакторы прибегли к маленькой хитрости, попросив авторов журнала поднести к их усталым глазам своего рода Персеев щит. А что лучше отражает осуществленное, чем ожидания?
Само собой разумеется, перед тем они тщательно ощупали свои головы, убедившись, что змей нет, и сделав (возможно, скоропалительный) вывод, что судьба Медузы Г. их не постигнет.

ВЛАДИСЛАВ ПОЛЯКОВСКИЙ: Если все, сказанное о двоеточии в редакторском слове («никогда за «Двоеточием» не последует «ни дополнение, ни объяснение предыдущего», да и отражательная его способность столь удивительна, что иной раз запечатлится в нем нечто будто бы и не существующее, а иной – глянешь, а отражения-то и нет. И все же оно останется знаком препинания, препоной на пути как к дезориентации, так и к ориентализму) верно, то какой же смысл в этой парадигме будет иметь другой мой любимый знак препинания: точка с запятой, «;»? И не возникнет ли когда-нибудь – в будущем – необходимости вдохнуть и в него жизнь, заставить и его следовать своей судьбой, отмечая собой те или иные совокупности текстов?
Н.Г.: Точка с запятой присутствует в «Двоеточии» незримо – как знак передышки на длинном пути он неминуемо появляется в паузах между журнальными номерами. Кроме того, он верой и правдой служит в коммюнике каждого номера при перечислении всего присутствующего на его страницах для разделения «относительно самостоятельных» и «значительно распространенных» частей того предложения, той (музыкальной) фразы, какую представляет из себя журнал.
Как часть формулы «точка, точка, запятая» он обрисовывает две кривые редакторские рожицы, занятые выпуском одноименного детского журнала. Эта ностальгическая виньетка мало кому знакома, но есть надежда, что когда-нибудь и шесть номеров «Точки, точки, запятой» появятся на сайте «Двоеточия».
Как знак, используемый в программировании, точка с запятой может когда-нибудь стать символом завершения редакторских трудов, но этого, надо надеяться, они уже не увидят. Если же вспомнить, что в церковно-славянском языке «;» играет роль знака вопроса, то он как нельзя более уместен для передачи редакторского недоумения, которое и породило идею взаимного авторско-редакторского интервьюирования.

ПЕТЯ ПТАХ: Как вы всё-таки думаете, существует ли Иерусалимская школа в русском стихосложении? Есть ли что-то принципиально-общее между поэтами, пишущими по-русски в Израиле?
Н.Г.: На тему школ уже достаточно однозначно высказался один из редакторов на страницах журнала «Воздух».
К этому можно добавить, что локальная школа – образование политического свойства, с ним легче стройными рядами идти вперед и нести некое общее знамя, чтобы вовремя всем переругаться. Мы предпочитаем такую ситуацию, когда каждый идет, куда ему идется, но при этом остается другом своим друзьям. «Двоеточие» никогда не пестовало миф о русско-израильской литературе. Если, отчасти в результате редакторских игр и трудов, такая иллюзия и возникла у некоторых читателей, то секрет в том, что журнал всегда искал и, слава богу, находил настолько ярких и своеобразных авторов, что в такой компании все эти отъявленные индивидуалисты чувствовали себя в своем элементе. Из всей народной мудрости глубже всего редакторы восприняли одно наставление: «В собрании дураков не сиди». При желании можно назвать это «иерусалимской школой».

АЛЕКСАНДР ЩЕРБА: Хотелось бы спросить редакторов журнала о том, с кем в других странах они собираются работать дальше.
Н.Г.: Редакторы предпочитают не отвечать на вопросы о грядущих планах, чтобы держать читателя в постоянном напряжении. Одно можно сказать с уверенностью: среди авторов «Двоеточия» непременно окажутся два представителя Силанда (Principality of Sealand).

МАКСИМ ОРКИС:
В чём смысл жизни? Нужна ли вера, когда есть уверенность или даже знание?
Н.Г.: Смысл жизни, естественно, в том, чтобы задаваться вопросом о смысле жизни. Что же до уверенности и знания, то прежде, чем отвечать, хотелось бы узнать, где их обретают.
Да и не являются ли уверенность и знание проявлениями чистой веры?

МИХАИЛ КОРОЛЬ: Вот прямо сейчас захотелось расспросить их о некоторых надгробиях некоторых пражских кладбищ. А вчера хотел спросить, как они относятся к белому чаю. А вот что захочу спросить завтра, не знаю еще…
Н.Г.: О надгробиях пражских кладбищ стоило бы уточнить, к белому же чаю — с симпатией, так же как и к желтому, зеленому и, особенно, голубому. На завтрашние вопросы — ответы завтра.

ДМИТРИЙ ДЕЙЧ: Несмотря на то, что «Двоеточие» успешно прижилось в интернете, мне лично не хватает бумажного издания. Нет ли у вас планов вернуться на старые рельсы?
Н.Г.: Нельзя сказать, чтоб редакторам не хватало бумажного издания, штабеля которого будут храниться, сырея и покрываясь пылью – в лучшем случае – на складе какого-нибудь издательства, а в худшем – в их собственном сарае. Отношение книжных магазинов к периодическим изданиям всем хорошо известно, так что не стоит тратить на его описание много слов. Стоит заметить лишь, что оно практически не зависит ни от языка, ни от страны.
Если чего и не хватает, иной раз, так это возможности перелистать собственный авторско-редакторский экземпляр. Так что покамест обдумывается возможность популярной нынче формы printing on demand, но решение еще не принято.
Короче говоря, нельзя дважды лечь на те же самые рельсы.

ДАНА ПИНЧЕВСКАЯ: Как вы?:-)
И — каковы перспективы появления бумажного аналога издания?
Н.Г.: Вашими молитвами:-)
Вероятность сего невелика, поскольку редакторы к этому не стремятся.

РАФАЭЛЬ ЛЕВЧИН:
В годы моей юности, бессмысленной и беспощадной, я бы немедленно спросил: когда же вы меня-то пропечатаете?!
Но теперь я слегка поумнел и посему не думаю, что уже написал что-то, достойное вашего замечательного журнала (это не кокетство, поверьте!).
Вот и хочу спросить: вы не закроетесь к тому времени, когда напишу?
Н.Г.: Дорогой Рафаэль, неужели Вы уже забыли, что в 13 номере журнала были опубликованы главы из вашего с Юрием Проскуряковым романа [Стены У]?
А если журнал и закроется, то велика вероятность, что он возродится вновь, как уже не раз случалось в его истории.
Главное, пишите и присылайте!

ЕЛЕНА КАССЕЛЬ: Как всегда — наиболее для меня таинственно в редакторах — это их принадлежность двум, или больше, культурам. И если двукультурность русская и европейская мне кажется относительно понятной в связи с европейскостью русской культуры (отчасти пример Е.Г. Эткинда), то двукультурность русская и израильская для меня загадочна — как некое раздвоение личности.
Н.Г.: Мне кажется, каждая из этих культур, в том числе и европейская, настолько не гомогенна, что если мы не хотим окончательно рассыпать тот сложный паззл, которым является личная культура каждого из нас, предпочтительнее не дробить его на две или три части. В нашей ситуации имело бы смысл говорить не столько о культурах, сколько о языках, но это уже совсем иной вопрос.
Можно сказать и так: принадлежность двум, а то и больше, культурам, конечно же, зависит не от нас смертных. И никакие собственные декларации тут не помогут. Вот когда сойдутся русская, израильская и еще какая-нибудь из культур в отчаянной и непримиримой войне за автора-редактора, стремясь его себе присвоить — мол, он (она) принадлежит мне, и никому я его (ее) не отдам — тогда и поговорим. Впрочем, можно надеяться, что к тому моменту уж не будет в культуре ни эллина, ни иудея, а воцарится сплошная экуменическая разлюли-малина. А тем временем, автор, он же по совместительству редактор, живет, не задаваясь этим неразрешимым вопросом.

И.ЗАНДМАН: Вернется ли «Двоеточие» к своему двуязычию?
Н.Г.: Наверняка. Вряд ли это станет регулярным явлением, что не удивительно, ведь «Двоеточие» и регулярность – две вещи несовместные. Но уже следующий номер журнала замышляется на иврите.

БОРИС ДОЗОРЦЕВ: Расскажите, как вы управляете своим временем?
Н.Г.: Плохо, плохо управляют они своим временем, они даже не уверены, что оно у них свое и, тем более, что они им управляют. Прежде чем управлять, следовало бы понять, хоть в самых общих чертах, что это за материя такая: время. Иногда кажется, что это какая-то выдуманная условность, что на самом деле, никакого времени вообще не существует. И тогда заявления, вроде «у меня нет времени», наконец, перестают быть полыми фигурами речи и приобретают подлинный метафизический смысл. А в другое время, его присутствие чувствуется в каждой секунде, но при этом оно, как нарочно, само, если и не управляет ими, то, во всяком случае, председательствует. Но это, другое, время — уже другое, поэтому вовсе не очевидно, что о том и о другом, об отсутствующем и о присутствующем, можно говорить в собирательном значении.
А вы говорите «управлять»…
С другой стороны, можно сказать, что по большей мере, они стремятся то ли игнорировать существование самого этого понятия, то ли, напротив, делать вид, что в их распоряжении все время, какое только есть. Пожалуй, второе предположение ближе к истине.

ГИЛА ЗЕЛЕНИНА: Вероятно, вас о чем-нибудь подобном уже спрашивали, только я не в курсе.
Как вы определяете смысл, блага, плюсы и минусы, физику и метафизику своего творческо-биографического союза? Представляются ли вам уместными параллели с другими парами, творчески плодотворными и эстетически интересными, а также сходными по каким-то более узким параметрам (русская культура в эмиграции) — с Гиппиус-Мережковским, например?
Н.Г.: Пожалуй, несмотря на полное отсутствие не только симпатии, но и интереса к этим авторам, параллель с Гиппиус и Мережковским действительно уместна, хотя бы потому, что тут, по меньшей мере, ménage à trois.
Что же до смысла, блага, плюсов и минусов, физики и метафизики такого союза, то им пристало многоточие…

Дмитрий Дейч, Александр Иличевский, Владислав Поляковский, Александр Щерба, Елена Кассель, Шломо Крол, Рафаэль Левчин, Дана Пинчевская, Владимир Друк, Петя Птах, Анатолий Жигалов, Сергей Шаргородский, Михаил Король, Борис Дозорцев, Виктор Иванiв: ДВОЕТОЧИЕ ПО ДИАГОНАЛИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 02:07

ОТ РЕДАКТОРОВ

Как ни трудно будет в это поверить читателям «Двоеточия», но в поисках ответов на вечные вопросы бытия (почто? доколе? и отколь?), периодически смущающие редакторские умы, мы были готовы на невероятный эксперимент: составить этот номер, как нормальные люди, безо всякого редакторского произвола, исключительно из запасов пресловутого «портфеля». Но тут вмешалась рука Провидения, и, как нередко случается, при перетряхивании до безобразия знакомого хозяйства, из какого-то пронафталиненного кармана вывалилась не хорошо забытое предписание доктора и не магическая формула, обещающая метаморфозы, но простая и надежная мысль: а не поговорить ли нам с друзьями?
Поскольку распространенье наших друзей по планете поистине достойно изумления, собрать всех у нас дома на диване, в галерее «Барбур» или в кафе «Ноктюрно» уже не представляется возможным. Так что в рамках журнала, самым естественным аналогом идеальным посиделкам представляется нам игра в «вопросы и ответы». Мы обратились ко всем авторам и некоторым читателям «Двоеточия» с просьбой ответить на три вопроса и задать нам один. Такое соответствие показалось нам справедливым по известной формуле «вас много (и да умножатся подобные вам!), а мы одни».
Мы благодарны всем друзьям, нашедшим время поучаствовать в этой игре, надеемся, что некоторые к ней еще присоединятся, и обещаем, что на ваши вопросы с предельной серьезностью ответит Нега Грезина.

Ваши редакторы.

1. Чем на ваш взгляд «Двоеточие» отличается от других литературных журналов?
2. С кем из важных для вас авторов вы познакомились в «Двоеточии»?
3. Чего вы ждёте от «Двоеточия» в обозримом будущем?
4. О чём бы вы хотели спросить редакторов «Двоеточия»?






ДМИТРИЙ ДЕЙЧ:

1. Я не слежу за периодикой: помимо «Двоеточия» читаю регулярно только TextOnly, некоторые материалы Openspace. Было время, однако, когда я живо интересовался ситуацией, и могу сказать следующее: «Двоеточие» всегда отличалось от «Недвоеточия» прежде всего тем, что каждый номер представлял собой отдельный текст — со своим сюжетом, атмосферой и — что немаловажно — за всем этим отчётливо виделась фигура автора. Вернее — авторов-составителей. В этом смысле «Двоеточие» было и остаётся для меня единственным в своём роде изданием.

2. Хези Лексли, Йона Волах, Давид Авидан, Михаль Говрин. До «Двоеточия» никого из них я не знал.

3. Я жду (и всегда ждал) от Двоеточия того, что можно назвать «привычная неожиданность». Каждый новый номер для меня — неожиданность, за последнее десятилетие это вошло в привычку.

4. Несмотря на то, что «Двоеточие» успешно прижилось в интернете, мне лично не хватает бумажного издания. Нет ли у вас планов вернуться на старые рельсы?






АЛЕКСАНДР ИЛИЧЕВСКИЙ:

1. «Двоеточие» уникально своим выбором. Нигде больше не встретишь таких удивительных авторов — изысканный отбор.

2. Авидан, Зингер, Король, Гвироль, Генделев, Шахар, Глазова, и многие др.

3. Регулярности, очень бы хотелось.

4. Хотелось бы пожелать, а не спросить: сил.






ВЛАДИСЛАВ ПОЛЯКОВСКИЙ:

1. На мой взгляд, «Двоеточие» — первый по-настоящему удачный пример журнала наблюдающего и самостоятельно формирующего постоянный диалог двух культур, двух культурных сред, двух совершенно различных литературных пластов. Я говорю здесь, в первую очередь, о современной российской литературе в России и современной израильской литературе, но есть и еще один важный пласт: современная русскоязычная литература в Израиле.

До появления журнала множество авторов, составляющих эту среду, было либо вовсе неизвестно читателю в России, либо же они были представлены спорадически: по разным причинам – от выбранной эстетики и стилистики до личных писательских стратегий – далеко не все имели возможность «попасть» в публикации отечественных «толстых» журналов и сетевых изданий. Появление, — а главное, а главное доступность «Двоеточия» (в том числе в онлайн-формате: сначала на сайте «Полутона», а теперь и на собственной платформе), — во многом решает эту проблему, представляя достаточно объективный срез литературной среды.

2. Благодаря «Двоеточию» я познакомился с великим множеством интересных мне авторов: Эли Свед, Йона Волах, например; благодаря «Двоеточию» я составил внятное представление о работе Нурит Зархи; стыдно сказать, но и с творчеством Михаила Генделева в нормальном объеме я познакомился только благодаря «Двоеточию». Впрочем, многих бесконечно интересных мне авторов (в диапазоне от Гали-Даны и Некода Зингер до Ольги Зондберг, Ильи Бокштейна и Виктора Иванiва) я знал и до того, но с большим воодушевлением встречал их публикации в журнале.

3. Одна из важных особенностей «Двоеточия», на мой взгляд, — четкий баланс в выборе тем и авторов. Поскольку наиболее важной мне видится роль журнала в организации точки пересечения современной российской литературы, современной израильской литературы и современной русскоязычной литературы в Израиле, постольку моим самым желанным ожиданием является следование установившемуся балансу.

4. Это трудный вопрос, предполагающий в качестве ответа другой вопрос. Что ж, спрошу: если все, сказанное о двоеточии в редакторском слове («никогда за «Двоеточием» не последует «ни дополнение, ни объяснение предыдущего», да и отражательная его способность столь удивительна, что иной раз запечатлится в нем нечто будто бы и не существующее, а иной – глянешь, а отражения-то и нет. И все же оно останется знаком препинания, препоной на пути как к дезориентации, так и к ориентализму) верно, то какой же смысл в этой парадигме будет иметь другой мой любимый знак препинания: точка с запятой, «;»? И не возникнет ли когда-нибудь – в будущем – необходимости вдохнуть и в него жизнь, заставить и его следовать своей судьбой, отмечая собой те или иные совокупности текстов?






АЛЕКСАНДР ЩЕРБА:

1. «ДВОЕТОЧИЕ» отличается от других литературных журналов насыщенностью.

2. Авторы в журнале все, примерно, равнозначные, кого-то одного выделять не хочется.

3. От «ДВОЕТОЧИЯ» я жду, что журнал учредит свою ПРЕМИЮ.

4. Редакторов журнала хотелось бы спросить о том, с кем в других странах они собираются работать дальше.
ЖЕЛАЮ ВАМ СЧАСТЬЯ И УДАЧИ, ДВОЕТОЧИЕ!






ЕЛЕНА КАССЕЛЬ:

1. В «Двоеточии» нет пошлости. В огромном проценте случаев я не разделяю эстетических позиций авторов, как вы, наверно, понимаете, но меня никогда не коробит, когда я проглядываю «Двоеточие», а от большинства журналов меня, нет-нет, да передёрнет от «гламурности».

2. Я всегда с интересом читаю Некода. Вообще периодически появляется что-то, на чём глаз задерживается, будь то статья о Волохонском, или стихи Шварц. И для меня вопрос не в новизне автора, а скорей в остановке. Скажем, я предпочитаю стихи читать глазами, но при этом всегда пойду их слушать. Просто потому, что это остановка, приглашение в текучей повседневности сосредоточиться, посвятить вечер стихам. Так и с журналом. Если я и знаю автора, «Двоеточие» — приглашение вспомнить.

3. Не могу сформулировать иначе: просто жду, что журнал в своей негромкой интеллигентности будет продолжать существовать.

4. Как всегда — наиболее для меня таинственно в редакторах — это их принадлежность двум, или больше, культурам. И если двукультурность русская и европейская мне кажется относительно понятной в связи с европейскостью русской культуры (отчасти пример Е.Г. Эткинда), то двукультурность русская и израильская для меня загадочна — как некое раздвоение личности.






ШЛОМО КРОЛ

1. Редактор «Двоеточия» Гали-Дана Зингер говорила где-то про «эстетические меньшинства». «Двоеточие», на мой взгляд, прежде всего — печатный орган такого меньшинства, и в этом смысле «Двоеточие» отличается от всех прочих литературных журналов. Что это за «эстетическое меньшинство»? Я думаю, его отличает некая эстетическая точность (тут не может быть точности математической, скорее, точность стрелка из лука). Эта точность позволяет видеть и представлять новое, причем (опять же, придется сделать оговорку) дело тут не в хронологической новизне, но в способности чувствовать Zeitgeist, видеть то, что выражает дух времени или даже опережает время и определяет, каков будет этот самый Zeitgeist. Кроме того, «Двоеточие» — журнал израильско-русский, и одна из его задач (с которой он справился на удивление хорошо) — это создание мифа о некой еврейско-израильской русской литературе, которая есть не просто эмигрантское продолжение традиций метрополии и не просто провинциальный вариант российского литературного процесса, но самобытное и ценное явление. В Израиле есть и другие литературные журналы, но ни один из них не создал такого мифа.

2. Алекс Гельман.






РАФАЭЛЬ ЛЕВЧИН:

1. Да вот хотя бы тем, что в других журнала я не встречал упоминаний о себе, а тут – открыл, помнится, в первый раз, да сразу и встретил, к тому же, в таком роскошном визионерском контексте.

Ну и, конечно, тем, что он занимает какое-то совершенно особое, пограничное место в литературе и в жизни.

2. Перечислить всех просто невозможно, посему ограничусь одним: ЯКОВ ПЯТИГОРСКИЙ: Сказочный формат.
Ах, вкусная штука…
А вообще-то с очень многими.
В том числе с теми, кого уже печатал у себя в «REFLECT…».

3. Натурально, текстов. Хороших и разных. Талантливых и гениальных. Мифологизации жизни и ожизнивания мифа. А чего же ещё?!

4. В годы моей юности, бессмысленной и беспощадной, я бы немедленно спросил: когда же вы меня-то пропечатаете?!
Но теперь я слегка поумнел и посему не думаю, что уже написал что-то, достойное вашего замечательного журнала (это не кокетство, поверьте!).
Вот и хочу спросить: вы не закроетесь к тому времени, когда напишу?
Уж пожалуйста, не закрывайтесь!






ДАНА ПИНЧЕВСКАЯ:

1. К сожалению, отсутствием бумажной версии.

2. Весь коллектив авторов журнала был для меня приятным открытием.

3. Систематичности публикаций; плодотворной работы.

4. Как вы?:)
И — каковы перспективы появления бумажного аналога издания?






ВЛАДИМИР ДРУК:

Мне представляется что «Двоеточие» отличается каким-то особым авторским (точнее -редакторским) подходом. Еще точнее — здесь редакторы являются прямыми и непосредственными драматургами, режиссерами и действующими лицами. Создается цепочка событий, которая образует действо, то, что в просторечии называют чтением литературного журнала. То есть, это – авторский журнал, в том смысле, что делают его действующие авторы, и делают по прихоти своего воображения и настроения.
Создаваемая на наших (читателя) глазах — эта цепочка событий есть путешествие. Не уверен, что всегда заранее присутствует окончательный и строгий план. Скорее это некое свободное путешествие. Иногда, со стороны, на первый взгляд, оно кажется хаотическим — «куда глаза глядят», но присмотревшись, понимаешь, что на самом деле план есть – и он в том, чтобы не пропустить в этом мире ничего живого и интересного.
Музей – так, музей. Памятник – так, памятник. Но почему бы не выпить кофейку в кабачке у дороги? Ведь никто на самом деле не знает, что запоминается по возвращении. И что останется в памяти потом, спустя годы. Плановое посещение музея или легкий ветерок на веранде придорожного кафе? Шедевр под/за стеклом, лицо случайного прохожего, листок на обочине?
Как в старом кино «Сталкер». Герои бросают гайку – и делают следующий острожный шаг. Или прыжок. От стихов поэта из Питера – к анализу Мишны, от новых переводов Галеви – к историям вокруг альтернативных вариантов «Алисы в Зазеркалье».
По идее, такими и должны быть все журналы – с явной драматургией интересов и пристрастий их создателей. Однако я затрудняюсь сравнить «Двоеточие» с каким-либо современным нам литературным журналом. И дело здесь не только в отсутствии скучного нафталина рубрик: вот вам «Проза», потом «Поэзия», а вот рассказы, а вот, Критика» …
В «Двоеточии» нет не только рубрик, но и каждый материал – по крайней мере, те, что мне попадались – есть хроника какого-нибудь приключения. Если материал начинается с разбора «Феноменологии духа», не верьте – на самом деле рассказ будет о попытке латинизации иврита. Если зашел разговор о фильмах с Элвисом Пресли – то он неизбежно приведет к жизнеописанию парижского поэта Исидора Изу. Средневековые каббалисты окажутся скрытыми неоплатониками, и те и другие окажутся явными апологетами мистических бездельников и зевак.
Решительно непонятно, как это все может уживаться под одной обложкой (хоть и виртуальной).
Если б я когда-нибудь делал журнал, я б его делал как «Двоеточия».






ПЕТЯ ПТАХ:

1. Иерусалимом и лицом (итого – двумя пунктами).

2. Осенью 1995-го года я познакомился с Анечкой Горенко около Биньян А-кляль в Иерусалиме. Она вручила мне второй номер «Двоеточия» со своей публикацией – почитай, мол. Горенко стала важным для меня автором, а «Двоеточие» – важным журналом. Примерно через десять лет после этого на страницах «Двоеточия» я впервые прочитал стихи Алекса Гельмана и познакомился с ним самим в гостях у редакторов. Вернее, наоборот – сначала познакомился, а потом прочитал. Так или иначе, это положило начало важнейшему для меня диалогу в последние годы.

3. 1. Регулярного функционирования по-русски. 2. Ивритского номера. 3. Открытия (воспитания? порождения?) новой плеяды поэтических дарований. Желательно, двуязычных.

4. Как вы всё-таки думаете, существует ли Иерусалимская школа в русском стихосложении? Есть ли что-то принципиально-общее между поэтами, пишущими по-русски в Израиле? Это, разумеется, два совершенно разных вопроса. За последние двадцать лет, полагаю, вы отвечали на оба не раз и не два. Ну, давайте ещё разок…






АНАТОЛИЙ ЖИГАЛОВ:
ПРОГУЛКИ С «ДВОЕТОЧИЕМ»

Мы гуляли с «Двоеточием» по Тальпиоту, а потом сидели за крошечном столиком в тесном помещении крошечного кафе, но помещалось за этим столиком много замечательных людей – знакомых и не знакомых.
Здесь я встретился с Анри Волохонским, с которым не виделся с самого его отъезда из России, здесь встретился с Илюшей Бокштейном (из какого мира?), с которым также не виделся после его отъезда, за этим же уютным столиком-журналом, раскрывающимся как ломберный столик на русскую половину и ивритскую сиживал-читал-знакомился с русскоязычными поэтами: Савелием Гринбергом, связывающим с эпохой Маяковского, с Михаилом Генделевым (оба, как это ни грустно, уже покинули сей бренный мир), с Михаилом Королем, Петей Птахом, ВладимиромТарасовым, здесь познакомился и с англоязычными и ивритоязычными авторами в великолепных переводах Гали-Даны и Некода Зингеров; здесь испытал легкое головокружение от текста «Что такое поэзия?» Ж.Деррида, на лекции которого в Москве в МГУ, если не ошибаюсь, в 1988 или 89 году был, здесь встретился и с Гидеоном Офратом, с которым познакомился в 1996 году в Citè des Art в Париже. «Двоеточие» каким-то уникальным образом соединяет два мира, две культуры – русскую и еврейскую, Россию и Израиль. Уникальность эта не в том лишь, что журнал двуязычный. В некотором смысле, двуязычны и многие авторы, представленные в нем. Но это особое двуязычие. Пишут ли они на русском, иврите или английском, язык, которым они мыслят, как-будто претерпевает парадоксальную алхимическую трансмутацию, обогащаясь мощной библейской энергетикой и специфически израильским колоритом. Вероятно, такова судьба носителей языка, переместившихся в другую языковую среду: с одной стороны, ослабевает связь с родным языком, с другой, со всех сторон давит язык новой страны, откуда и двойная стратегия – сохранить, но отчасти путем некоторой консервации, свой язык и одновременно обогащать его, по возможности, элементами языка страны пребывания; но здесь на территории «Двоеточия» эта ситуация достаточно отрефлексирована и не только через иронию, но, преимущественно, через механизм самого языка, через, скажем так, языковое усилие.
Не стоит говорить, что «Двоеточие» — это замечательная поэтесса и переводчица Гали-Дана и писатель, эссеист и художник Некод Зингеры. Вероятно, это тот случай, когда пара порождает особое поле, чем, во многом, и объясняется неповторимая творческая атмосфера, безусловно, присущая журналу.
Словом, сидеть за столиком в кафе с «Двоеточием» — величайшее наслаждение, это всегда тот самый духовный пир, который стремились создать греки, который, на свой лад, выращивали евреи и который культивировался на кухнях Москвы и Ленинграда – даже если порой и до положения риз, что, как там ни говори, не самое худшее положение в сем сложном мире, где для того, чтобы язык был крепок, требуется что-то крепкое.






СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ:

На все вопросы отвечать не буду, но вот что хотелось бы сказать:

Мне кажется, «Двоеточие» достойно продолжает традицию авторских журналов, где каждый выпуск превращается в некое единство, которое в конечном итоге можно и должно воспринимать как художественный объект. Конечно, и делать такой журнал значительно труднее, чем варить сборную солянку какого-нибудь литературного ежемесячника.
Второе важное для меня обстоятельство — тот факт, что журнал удачно и успешно нашел свое место в интернет-пространстве. Очарование печатного слова все еще довлеет, но я не вижу смысла создавать издания, что по причине высокой цены или малых тиражей изначально становятся недоступными для читателей. Практика «Двоеточия» есть удачный ответ на эту ситуацию.
И, конечно, прежде всего хотелось бы пожелать «Двоеточию» дальнейшего процветания на ниве! Также хотелось бы вскоре увидеть в сети весь архив журнала, и очень хорошо было бы перевести его в архивные файлы. Сайты живут и умирают, а такая папка с архивом может храниться и на домашних компьютерах, и в сетевых и обычных библиотеках.






МИХАИЛ КОРОЛЬ:

1. Первый вариант ответа, конвенциональный.
Знаковой системой. Во всех смыслах. Начиная с двух точек на черно-белых обложках первых шести номеров и заканчивая очевидным и законным тяготением авторов к семиотическим школам Лотмана. В иных журналах (и даже израильских) до подобной диалектики, то есть до двухстороннего понимания языковой литературной ситуации, так же далеко, как от Ливонии до Левантии. То есть, для других это из разряда категорий далеко-близко, а для нас, двоеточечных авторов, вкусивших иерусалимский хлебный камень, это два полюса одного сознания.
Второй вариант ответа, еврейский, вопросом на вопрос.
«Чем отличается эта ночь от всех остальных ночей, что во все остальные ночи мы едим всякую зелень, а в эту ночь только горькую?»

2. Вот что произошло: в «Двоеточии», начиная с 1995 года, я не только познакомился с новыми, но и начал заново знакомиться со старыми знакомцами, и это оказалось очень-очень важным и, слава Богу, незаконченным событием. Вот неполный список этих важных персон: Гали-Дана Зингер, Некод Зингер, Савелий Гринберг, Изя Малер, Саша Ротенберг, Володя Тарасов, Леня Шваб, Юлик Регев… А полный список — знаете где? В содержании одной из самых, на мой взгляд, интересных антологий израильской поэзии на русском языке, которая так и называется «Двоеточие: поэтическая антология» (Иерусалим, 2000).

3. Возвращения в бумагу и переплет.

4. Вот прямо сейчас захотелось расспросить их о некоторых надгробиях некоторых пражских кладбищ. А вчера хотел спросить, как они относятся к белому чаю. А вот что захочу спросить завтра, не знаю еще…






БОРИС ДОЗОРЦЕВ:

1. Ну, это очень просто: в «Двоеточии» ВСЕГДА найдется, что почитать.

2. А вот это тяжело: в «Двоеточии» авторов, с которыми я познакомился, намного меньше, чем тех, с кем познакомиться я еще не успел.

3. Хотелось бы увидеть журнал в переводе на иврит.

4. Расскажите, как вы управляете своим временем?






ВИКТОР ИВАНIВ:

1. Журнал «Двоеточие» на мой взгляд, отличается в первую очередь здравой долей мистицизма в сравнении современных литератур, и уравнивании ситуации анекдота и литературного казуса с достоверной судьбой авторов, представленных в подборках журнала. Живые слова и имена приравнены в нем к именам «общества мертвых поэтов». В этой связи я позволил себе допустить некоторый lapsus в своей публикации о Евгении Филиппове в «Двоеточии».Там, в этой публикации, была смикширована реальная история, поставленная в ход повествовательного предложения, или narrative. Мой старший товарищ отозвался о ней как о вызывающей, хотя там ни слова не отступало от буквально понимаемой правды.

2. Из важных для себя авторов, которые все же компактно совпадают с общей стратегией журнала, я познакомился с текстами Василия Бетаки, Михали Говрин, собственно Дмитрия Строцева, Гали-Даны Зингер и Некода Зингера, чьи книги я старательно приобретал по возможности или получал по почте, а также с публикуемыми авторами британской викторианской традиции, а также текстами Андрея Щетникова и Тихона Чурилина, с которыми я познакомился в «Двоеточии» впервые.

3. В обозримом будущем я жду от «Двоеточия» более корректного моделирования ситуативного кода и прогнозирования снов, о которых Гали-Дана Зингер повествует в своем блоге и стихах, и отчасти разрешения споров относительно того, чем будущее влияет на прошлое, исходя из соображений умозрительного.

4. Я хотел бы спросить редакторов «Двоеточия» о том, о чем хотел бы спросить у них с глазу на глаз.

Гали-Дана Зингер: УРОК ТОЧКАМ (начало)

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 02:04

…когда великие туши с приткою молниею несносные для всякого шувствительного серса
И.А.Крылов. Урок дочкам. Явление девятое.

Не могу, совершенно не могу!
Ibid. Явление пятнадцатое.

Не понимаю, не разумею, не чувствую!
Ibid.

смерть так тебе себя положит
за все недолгое терпенье
литой калошей неделимой
на лужу, насморк и со-пенье
наградой.

смерть так тебя тебе положит
на лоб и на затылок разом
преградой непреодолимой
и неразборчивою фразой
«как сиры, наги»

смерть так тебя себе положит
на грудь и не звездой, а стразом
и на подложные бумаги
посмотрит мельком
ей несложно

осенний день проходит быстро
но осень движется по кругу
в другом саду сияют астры
и аспидистры замирают
на подоконниках широких
в предзимних комнатах и кухнях
и яблоко щекой упругой
настойчиво ждет поцелуя,
гнилую же так долго прячет,
что целое наполовину
беззлобная земля всосала
оно ж о том ни сном, ни духом
смерть так тебя с тобой помножит
ты не просила об отсрочке
смотри, вот месяц вынул ножик
год затянул свою удавку
поставив всяко лычко в строчку
век в поддавки с тобой играет

вся недолга, а смерть не рада.
смерть так себе, на ладан дышит
смерть так к тебе неровно дышит
ты промолчи, она не слышит
безлобое настало небо
эйухнем в воздухе витает
еще не раз перезимуем
там где зима такая осень

смерть так тебе сама поможет

я хотела переменить пластинку
остановить шарманку
вернуть неправильный прикус
сохранить привкус слез на языке
лил дождь
как сверить дождь и слезы
чтобы это не было ни гиперболой ни литотой
это очень просто
сейчас объясню
как сладкое и соленое
я хотела промолчать
да только промокла

эти слова я написала чтобы прочитать слово литота
оно осталось от предидущего стихотворенья
я отказываюсь писать ы в слове предидущий
место ы в словах язык зыко жызня
слово литота теперь можно прочитать трижды
кажется теперь я свободна

кажется я поспешила
пора проколоть себе ухо шилом
у косяка того дома в котором служила
служу и видимо буду
не столько мыть сколько бить посуду
и обмывать простуду
в рабстве в котором сама посуди
так и останусь я не по суду
если с ума не сойду

непо непо я повторяю и повторяю
возможно я собиралась сказать непостижно
или непостижимо
редактор предлагает на выбор депо небо него немо
но я не могу выбрать
непонятно
как мне отказаться
от трех возможностей
ради четвертой
я держу все четыре во рту как булавки
и боюсь проглотить все четыре
если б вложить одно в другое
депо могло бы вместить немало
склад, скоп, запас, хранилище, сохранница, бережница
но небо больше него
и немо
бывает больше а иногда меньше
как тут разобраться
такая нелепость

вот! я вспомнила слово непостоянство
свое непостоянство
иерусалимский трамвай уже не догонишь
воробьи расклевывают булку
булка расклевывает воробьев
выбирай
булки расклевали воробья
воробей улетел
шахматная партия завершилась
клетки на столе почти что стерлись
твой ход

поезда и трамваи всегда отзовутся
на свист
с площади Восстания
я назову тебя улицей Ступеней
по имени ступеней, что на этой улице
я назову тебя улицей Восхождений
в честь таблички на угловом доме
не забывай:
у меня нет никого кроме
я назову тебя улицей

здесь
разговаривала с котами
ходила
Умная Эльза
теперь здесь ходят два ты
и с ними разговаривают коты
умны донельзя

неужели этой нотой

неустойчивой и черной

остановится жернов?

зёрна недомолота

смерть сама собой просеет

по золе по росе и

по свежему дерну

и подернет кисейкой

золотою дремоты

крылья мельниц
и бездельниц
и правнучку мучника
и мученика
очнись
скажут крылья ночниц
оглушительным стрепетом
да только начни
перечислять
под свет ночника
и пропала
из точки в точку проляжет тропа
точно

из дощатого туалета

до этого лета

точно из тридесятого царства

до тридевятого государства

точно из языка в безъязыкое

тире точка точка
доо-ми-ки
я в домике!
кричат дед и прадед
а ты куда?
доо-ми-ре
доо-ре-ми
я в дреме
сейчас проснусь
сейчас
сию
минуту

Некод Зингер: УРОКИ ГРЯЗНОПИСАНИЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 02:00














































































Андрей Сен-Сеньков: ГОРИЗОНТАЛЬНОЕ ДВОЕТОЧИЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 01:47

ОНИ ПОХОЖИ КАК БОГИ-ПОГОДКИ: ДВЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ РОДИТЕЛИ ЗАПРЕЩАЮТ ДЕТЯМ БРАТЬ У НЕЗНАКОМЦЕВ

 

 

 

 

В ИРАНЕ ЗА ВСЕ ПОКУПКИ РАСПЛАЧИВАЮТСЯ ТУМАНАМИ: ДЕНЬГИ, СНИЖАЮЩИЕ ВИДИМОСТЬ НА ЗВУКОВЫХ ДОРОЖКАХ К ФИЛЬМАМ

 

 

 

 

СЛАБЫЕ ГОЛОСОВЫЕ СВЯЗКИ В АСПИРИНОВОМ КУПАЛЬНИКЕ: НА ЛЕКАРСТВЕННОМ ПЛЯЖЕ НЕЛЬЗЯ ТЕМ СЛОВАМ, ЧТО ТЕМНЕЕ БЕЛЫХ ТАБЛЕТОК

 

 

 

 

ДЕВУШКА, РАБОТАЮЩАЯ НА ФАБРИКЕ ГАЗИРОВАННЫХ НАПИТКОВ, ПЬЕТ ТОЛЬКО ВОДУ БЕЗ ГАЗА: ПУЗЫРЬКИ, ДЕРЖАСЬ ЗА РУКИ, ПЕРЕХОДЯТ НА ДРУГУЮ СТОРОНУ БОКАЛА

 

 

 

 

ОШИБЛИСЬ НОМЕРОМ КАК НЕВЕРОЯТНО ПРЕКРАСНОЕ ЗАГРЯЗНЕНИЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ ЗВУКОВОЙ СРЕДЫ: ИЗ ПРЕРВАННОГО СНА ЖИЗНЬ УХОДИТ КОРОТКИМИ ТОЛЧКАМИ ЧУЖОЙ УМЕРШЕЙ МАМЫ

 

 

 

 

ЧАСТО В НАЧАЛЕ ГОДА ПО ПРИВЫЧКЕ ПИШУТСЯ ЦИФРЫ ГОДА ПРОШЕДШЕГО: СУСТАВЧИК, СОЕДИНЯЩИЙ ПОВОРОТЫ ВРЕМЕНИ

 

 

И.Зандман. ИЕРУСАЛИМСКИЕ ДВОЕТОЧИЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 01:36

















































































































Семён Юшкевич: СТРАННЫЙ МАЛЬЧИК

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 01:23

Стой, лягушка!—вдруг крикнул Коля, подняв палку.
Мы были уже подле «ключа»; раздался свист в воздухе и палка камнем упала на землю.
Черт!—выругался Коля,—промах.
Степа бросился к «ключу» и с ожесточением стал умываться. Теперь вместо черного он стал сизым и в этой сизой рамке весело блестели и смеялись серые глаза.
Промах, так промах,—раздался его голос,—айда наверх, там не промахнемся ужо.
Он отбежал от ключа, зорко поискал глазами лягушку в траве и вдруг свистнул, прыгнул, встал, завертелся на каблуке и поскакал дальше. Мы бросились за ним. Пред глазами моими мелькнули задние лапки лягушки, ладонями вверх.
Ну, ничего,—с мелькнувшим состраданием в душе произнес я,—ну, пусть.
Эти слова я еще машинально шептал, когда мы уже были на второй площадке. Здесь мы сделали привал и решили раньше переговорить с таинственным существом, сидёвшим на скале, прежде чем приступить к задуманному. Теперь неизвестный вырисовывался отчетливо, хотя черт лица его нельзя было разглядеть. Но Коля не ошибся… Это, действительно, был мальчик, лет 14, а может быть и постарше.
Как же быть?—спросил я.
Сейчас увидишь,—отозвался Степа.
Он поднял камень и, хотя знал, что до скалы ему никогда не докинуть, все-таки бросил его, вероятно, чтобы настращать. Потом выставил ногу вперед, задрал голову и прокричал:
Эй, ты, леший, отвечай, откуда взялся и кто ты такой!? _
Привидение посмотрело вниз и, видимо, не поняло, чего от него хотят, ибо опять равнодушно подняло голову и стало смотреть на море.
Степа еще раз бросил камень, бросил и Коля, за ним я, и все мы загорланили:
Эй, ты, черт! ты как смел на нашу скалу взлезть?.. Сходи живей!—А Коля докончил:
Не сойдешь добром, мы стащим тебя и так отколотим, что год будешь помнить.
Мальчик нагнул голову, с удивлением посмотрел на нас и спросил:
Это вы мне говорите?
Голос его был такой тихий, что едва доходил к нам.
А то кому же?—рассердился Степа,—другой
собаки, кроме тебя нет здесь; стадо быть—тебе. Ну, слезай; нечего там сидеть.
Я могу сойти, если вам этого хочется,— донесся к нам голос—Что вам нужно от меня?
Так я тебе и отвечу,—проворчал Степа и опять крикнул:
— Слезай! Сказано сходи, стало быть, нечего расспрашивать. Ну, живее… Бросить разве в него еще раз камнем?—обратился он к нам.
Мне нравится ваш крик,—произнес как бы с удивлением незнакомец на скале.—Я иногда люблю слушать, как кричать. Крикните еще раз и я, пожалуй, сойду.
Всё это было произнесено каким-то мечтательным тоном, который прогонял из сердца гнев. Только Степа не унимался и голос товарища с особенной силой звенел, когда с уст его срывалась ругань.
Ну, вот и хорошо; и отлично,—одобрило привидение крик Степы.—Теперь подождите, я сейчас буду подле вас.
Одну минуту у меня была мысль, что он слетит к нам. Я затаил дыхание. Но вот он скрылся на мгновение—и сейчас же показался под скалой. Потом легко и плавно сбежал вниз.
Вот я и спустился,—произнес незнакомец,—правда, скоро?
Мы были ошеломлены. Даже Степа на миг унялся. Перед нами стоял оборванный, босой мальчик, поразительно худой, но чистенький, с удивительно нежным лицом, заостренным книзу. У него были большие черные глаза с длинными ресницами. Губы были бескровны, а цвет всего лица напоминал свежий воск. Всего же удивительнее в нем был его голос. Он был и звучный, и тихий, и приятный, как будто тоскующий, проникал в сердце и радовал, и мучил его. Хорошо было слушать его, но сейчас же жалко чего-то становилось и не радовал светлый день, солнце; что-то прошлое, ушедшее, просилось в душу и как будто это по нем была жалость.
Ну, говори,—властно произнес Степа, наконец,—ты кто такой?
Мы с Колей бросились в траву и только Степа продолжал стоять в угрожающей позе и волосы на голов у него ощетинились, как у ежа.
Я сын царя,—произнес мальчик.
Коля живо повернулся, чтобы хорошенько рассмотреть незнакомца. У меня чуть сердце не разорвалось от волнения и я одобрительно улыбнулся ему. Степа насмешливо засвистал и свист этот, как длинная черная нитка, соскользнул с его губ, тихо скатился с площадки и пропал под горой. Стало тихо. Как будто потемнело. Вспорхнула стрекоза, задрожала крыльями и пала подле нас. Две бабочки, догоняя друг Друга, закружились над головой таинственного мальчика и, вдруг, круто повернув полет, скрылись на третьей площадке.
Врешь,—наконец произнес Степа.—Разве у царя такие сыновья бывают? Я и то лучше тебя одет. На тебе и башмаков даже нет…
Это ничего не значит,—возразил настойчиво мальчик.—Хотя я знаю, что вы поверить мне не можете и что я ничем не могу доказать этого, я все-таки утверждаю, что я сын царя.
Здесь даже Коля не выдержал и засмеялся. Только я один верил таинственному мальчику и с участием слушал его.
Вы нам басен не рассказывайте,—произнес Коля своим тоном, не терпящим противореча, однако уже вежливо.—Мы знаем, что такое царь, и каким должен быть его сын. Вы же похожи на самого бедного мальчика, которого я когда-либо встречал. Наверное, вы—нищий.
Нет, я не нищий,—с живостью возразил незнакомец.
Степа сел, не переставая бросать на мальчика враждебные взгляды, а тот продолжал отвечать нам, как преступник судьям.
Я живу,—продолжал мальчик,—с родными. У нас маленькая лавочка. Отец стар и слеп. У меня есть мать и брат помоложе меня. Мы живем в этом доме всего несколько, дней. Лавочку же мать откроет дня через два, так как дождь испортил весь товар, когда мы переезжали. Вы видите—я не нищий.
Я перестал его совершенно понимать. Разочарование вмиг охладило мое участие к нему.
Ну вот,—расхохотался Степа,—я ведь говорил, что ты врешь—и так оно и вышло! Вишь ты, какой царский сын нашелся. Батька твой, говоришь, лавочник. А может, вор. Я бы тебе ужо ухо расквасил, кабы ты не такой худой был. Знал бы в другой раз, как врать. На гору же больше не смей приходить. Хозяева этой горы—вот они,—он с гордостью указал па нас,—и сюда никому приходить нельзя.
А все-таки я сын царя,—повторил мальчик с убеждением.—То, что вы мне сказали, меня не удивляет, так как здесь мне все тоже самое говорят. Но ведь все это я «здесь» слышу. «Там» же—я сын царя,—он сделал ударение на «там»,—у меня прекрасный замок, отделенный от других золотыми прутьями. В моей конюшне двенадцать серебряных лошадей. Мой учитель и друг, старый «Наставник» первый советник царя, отца моего. У нас есть враг «Красный Монах», с которым я недавно сражался. В наших лесах живут львы, слоны, носороги, тигры и я охочусь на них, со своими стальными собаками. И много, много чудесного есть в нашем царстве. Отец же всегда сидит на троне из золота и слоновой кости: у него борода белая и густая, как баранья шерсть и спускается до первой ступени трона.
Подождите,—прервал его Коля,—я сейчас уличу вас в обмане. Отвечайте, вы носите одежду сына царя или бедняка?
Бедняка, — ответил таинственный мальчик, улыбаясь.
Хорошо. Отец ваш лавочник и живет со вчерашнего дня в нашем доме. Вы так сказали.
Мой отец слепой. В лавочке же находится мать и живем мы в вашем доме.
У вас есть еще брат?
Да, моложе меня и все его любят.
Вот видите,—уже снисходительно произнес Коля,—я и докажу, что вы нас обманываете: мы ведь знаем, что у каждого человека есть один отец; но так как ваш отец-лавочник не может быть в то же время и царем, и так как у каждого мальчика может быть только один отец, то и выходит, что вы нас обманываете.
Он с торжеством, словно хорошо решил задачу, посмотрел на мальчика, но тот нисколько не смутился и, улыбаясь, сказал:
Я сяду подле вас, так как устал стоять. Я очень скоро устаю.
И когда сел, то продолжал:
«Здесь»,—он опять сделал ударение,— здесь, действительно, выходит так, как вы говорите. Здесь я почему-то сын лавочника, у меня младший брат и я в одежде бедняка. Однако все это здесь, вот здесь, на земле. Но в том-то и дело, что я живу не «здесь», а «там».
Он опять подчеркнул свои слова и я почувствовал, что у меня зашевелились волосы на голове. Очарование вновь овладело нами.
Я ничего не понимаю,—произнес Коля, совершенно озадаченный.—Что значит — здесь и что значит—там?
Что понимать,—рассердился—Степа, дать бы ему вот так, раз!..—Он уже поднял руку, но я вовремя успел удержать его.
Таинственный мальчик даже не пошевелился, чтобы защитить себя, и улыбался своей загадочной улыбкой.
— Я вам объясню,—просто сказал он,— Моя настоящая жизнь есть то, что у вас называется сном. Когда-то, будучи еще очень маленьким, я думал так же, как вы. Я верил, что живу здесь, на земле, что отец мой лавочник, что создан для отдыха. Но с восьмилетнего возраста я стал учиться, перечитал много книг, сам много думал и постепенно пришел к мысли, что жизнь здесь, на земле—обман, как считал некогда обманом я сон, и все, что снится. Подумайте, здесь я почему-то бедный, несчастный мальчик, с которым всякий может все, что угодно, сделать; здесь почему-то у меня отец слепой и бедный старик; здесь всей моей семье страшно тяжело жить… В моей настоящей жизни,—а она начинается, когда я засыпаю,—я свободен, не страдаю, я не слабый мальчик, которого каждый может бить, оскорблять, который часто голодает со своей семьей. В моей жизни мой отец—царь, и у него трон из золота и слоновой кости. Меня любят и лелеют. Вы видите, я не обманываю вас. Нет, вы не знаете, какая моя жизнь изумительная. Можно — ли верить, что не сон, не гадкий сон жизнь здесь, на земле? Ведь у нас даже земли не существует. У нас нет ночи и никогда я не был во тьме, в моей жизни. На нашем небе четыре великолепных солнца. У нас есть горы, но они из облаков, не черного цвета, а белого, бархатистые, и ног не давят,- когда по ним гуляешь. Там я никогда не устаю. Я выхожу часто из нашего царства с «Наставником», и любимая паша прогулка по Млечному пути. Как я счастлив там! И лишь когда я засыпаю там, мне снятся тяжелые сны. Снится земля, отец-лавочник, беднота, вы, эта гора, это море.
Ах, какие у нас моря—если бы вы знали!
Он всплеснул от восторга руками; мы же сидели онемевшие, с чувством большого счастья от его рассказов, но испуганные теми вопросами, которые тут же постепенно начинали зарождаться в наших головах. О какой другой жизни он нам говорил? Разве наша не настоящая, и гора, на которой мы сидим, не существует? Разве сон и сновидения не проходят с наступлением утра? Что-то дикое и мучительно-ужасное пробежало в моей голове, по странно:—душу переполняло что-то теплое, таинственное и радостное, как будто я замерз и теперь оттаивал. С каждым словом этого незнакомого мальчика очарование все боле охватывало меня, и мне казалось, слушая его, что между нами давно существует какая-то тайная связь; что мы где-то уже были, жили, разошлись и снова встретились теперь.. Что-то похожее на любовь, на страстную привязанность зарождалось к нему, и сознание о том, что он не мой, не брат мой, не мой друг, причиняло мне страдания.
— Говорите, рассказывайте,—шепотом попросил я, схватив его за руку, и когда он, услышав мой шепот, посмотрел на меня, я по чувствовал, как между нами сверкнуло и загоралось что-то, как искра, светлое, и жгучее, и радостное. И опять от этого на душе стало так, как будто и я, и он—долго бродили одинокие, искали друг друга и, сойдясь, обрадовались.
Все это очень чудно,—задумчиво произнес! Коля, но уже совсем другим голосом, чем раньше,—и вы мне кажетесь странным мальчиком. О, да, я так вас буду называть: Странный Мальчик. Но о том, что вы нам рассказали, я никогда не слыхал, не читал и мне оно не приходило в голову. Может ли быть,—вопросил он, не то к нему обращаясь, не то к себе,— чтобы наша жизнь была сном, а наш сон—настоящей жизнью? Но ведь гора все-таки есть и я сижу на ней. Сижу ли? Посмотрите,—он взмахнул руками,—я бью землю и это ведь наверное. Скоро нас позовут завтракать. Придет толстая Маша. Дома есть мать и она нас ждет. Как странно все, что вы говорили. Как вас зовут?
—Алеша.
Мне нравится ваше имя,—важно произнес Коля,—но все-таки будьте для нас «Странным Мальчиком». Я, кажется, буду вас любить. Послушайте, Странный Мальчик, я теперь сижу на горе и с вами разговариваю? Или мне это кажется?
—Вам кажется,—тихо отозвался Алеша.— Разве во сне вы так же не видите этой горы, товарищей и все это вам не кажется настоящим? Во сне вы видите свет, хотя ваши глаза плотно закрыты; вы разговариваете, хотя не раскрываете рта; вы бегаете, а между тем ваши ноги неподвижны. Не правда ли?
—Это правда!—вскричал я. 
Совершенно верно,—подтвердить Коля. Только Степа брезгливо фыркнул и закурил.
—Вот видите,—продолжал Странный Мальчик,—и только проснувшись, вы узнаете, что оно было сном и неправдой. Для меня же обратно. Я знаю: то, что во сне со мной—есть истинная правда, и не верю тому, что есть здесь. Здесь ложь, гадкий сон, потому что жизнь должна быть счастьем, а не страданьем. «Там» же—правда, и она дает счастье. Ах, я счастлив, когда наконец засыпаю.
Наступило молчание. Мы сидели и глядели на него и теперь он представлялся нам совершенно иным и в другом свете. Как было дивно… Оборванный мальчик, которого мы хотели прибить, он был теперь больше, чем равный нам, и мы крепко уважали его. Своей уверенностью он точно убедил нас, что он сын царя. Разговор его соответствовал его сану, и нисколько не казалось уже неприятным; что он босой. Глядя на него, мы находили его все более милым, а черты лица благородными, возвышенными.
Скучно что-то очень,—произнес Степа, зевнув и перевертываясь на живот.—Нет, я уже пойду,—он неожиданно вскочил на ноги,—а то мне худо от батьки придется. Даром только прибег сюда.

Он постоял подле нас, видимо колеблясь, поглядел на солнце, с азартом почесался, совсем было уже тронулся, чтобы идти, как опять обернулся и, обращаясь к Странному Мальчику, произнес с насмешкой:
—Так ты, стало быть, черт, теперь будто спишь?
—Я сказал,—ответил Странный Мальчик.
Чудно что-то очень. Ну, а я-то как, значит, по-твоему: взаправду здесь или тоже сон твой?
Вы, может быть, и существуете, но для меня вы—сон.
— Так…—зловеще произнес Степа,—ну, а как я тебя вот этак тресну кулаком по этому месту?
У него загорелись постепенно глаза, и руки сжимались в кулаки.
—Будешь ты кричать или нет?
—Я никогда не кричу, когда меня бьют. Мне, правда, от ударов больно, но я знаю, что никто меня не бьет. Оттого и не кричу.
—А ну, попробую!—с жестокостью произнес Степа, приблизившись к Странному Мальчику.
Тот даже не сделал движения, чтобы защищаться. Коля с любопытством смотрел, ожидая, что будет. Я только в волнении протянул руки. Но в это время Степа размахнулся и изо всей силы нанес Странному Мальчику удар по лицу. Я крикнул от ужаса. Алеша покачнулся, с жалкой гримасой-улыбкой посмотрел на нас, провел рукой по лицу, и опять уже сидел ровно, не издав ни звука.
Мы все молчали.
—Какие гадкие сны бывают,—прошептал Странный Мальчик.
—Я тебя дойму,—озверев, диким голосом вдруг крикнул Степа!—ты у меня закричишь!
—Ну, ты,—не дам больше,—сурово вмешался Коля и, обращаясь к Алеше, с важностью сказал:
—Странный Мальчик, вы выдержали с честью испытание и теперь я верю вашим словам. Хотите быть моим другом?
Алеша улыбнулся ему. Я же страдал и наслаждался счастьем. Степа все стоял нахмурившись и исподлобья глядел на нас.
—Ну, и черт с вами,—вырвалось у него с досадой. Он плюнул и убежал.
Солнце стояло уже почти над головой и безжалостно жгло нас. Сверху как бы спускался огромный шар, наполненный жаром, а вдыхаемый воздух казался густым, нездоровым. Раскаленное серебро моря стояло неподвижно, а посреди него, как человек в пустыне, еле передвигалась лодочка. Слева отчетливо вырисовывалась невысокая церковь слободы и над крестом ее летала стая голубей.
—Хочешь играть с нами?—спросил Коля у Странного Мальчика.—Но раньше я поведу тебя к нашему «ключу», где мы умоемся. Жарко очень.
—Я никогда не играю.
—Как не играешь,—вмешался я,—разве можно не играть?
—Я не люблю играть,—повторил Странный Мальчик,—я люблю думать. В игре нельзя быть свободным. Все мешает и от всего зависишь. Когда же я думаю, я совершенно свободен. К
тому же игра утомляет и вместо удовольствия испытываешь слабость. Я очень слабый.
—О чем же ты думаешь?—спросил я с любопытством
—Обо всем. Я сидел на скале и глядя на море. Лучшую радость ведь получаешь благодаря глазам. Я сижу неподвижно и все само, без моего усилия, входит в меня. Не только входит, но как бы просит разрешения войти. Я открываю глаза и вся прекрасная даль входить в меня. Какое море ни широкое, но все же сжимается, чтобы уместиться в моих глазах…
—Как у тебя умно все выходит,—с жаром перебил я его.
Он улыбнулся и продолжал:
—Пролетит птица, но и она моих глаз не минует, на миг войдет и полетать дальше. Самое большое и самое малое входит в меня и радует. Нужна ли мне игра?
—Но тебе не хочется бегать, кричать, охотиться?— спросили мы оба жадно, в один голос, все более поражаясь тем, что слышали от него. То, что он говорил, было так странно, необычно для нас. И то, чем мы жили до сих пор, стало как-будто колебаться, становилось как-будто чужим от новых мыслей.
—Нет, не хочется. Вы посмотрите: мне пятнадцать лет, а мне едва дают двенадцать. Я ведь слабый, и оттого, вероятно, не хочется… Дома я как-то слышал, что скоро умру. Потому и учиться перестал, потому и читать перестал. Со страхом мы взглянули на него. Я никогда не видел мертвых людей, никогда не видел людей смертельно-больных и никогда не думал о смерти. Не думая, как-то уверен был, что смерть существует для других, нас же не коснется. О себе не говорю. Мне даже дико было бы подумать, что я могу умереть. Не только потому, что смерть считалась чем-то невыразимо страшным и что о ней дома говорили шепотом и с ужасом: я ненавидел смерть и инстинктивно боялся ее.
—Ты скоро умрешь?—с трепетом спросил я его.
—Слышал, как говорили, что не долго поживу еще.
—А… а ты не боишься смерти?—бледнея, спросил Коля дрожащим. голосом. Оба мы стали боязливо оглядываться назад. Казалось все, что кто-то стоит за спиной у нас.
—Я ничего и никого не боюсь,—медленно, как бы желая убедить нас в том же, ответил Странный Мальчик.—Кого мне бояться? Я ведь сын царя. Но у меня гадкие сны, которые преследуют меня. Я просыпаюсь сыном бедного слепого, которого все и всегда мучают. Мать… ах, если бы вы знали, как мы несчастны. Но вот придет смерть и все переменится. Никогда уже не проснусь я, и вечно буду там, где живу настоящей жизнью. Я люблю смерть,—она благодетельница.
—Все это чрезвычайно странно и непонятно,— почти с отчаянием произнес Коля, подумав.— Не бойся, Павка,—успокоил он меня, заметив, что я стал дрожать и схватить его судорожно за руку.—Я должен поговорить с папой об этом. Ты ужасно странный мальчик. Я таких не встречал. Но ты мне очень нравишься и,— откровенно прибавил он,—если бы я не боялся, то сидя бы с тобой и разговаривал. Так интересно все, что ты говоришь, и мне право чего-то стыдно. — Голос его оборвался. — Кажется стыдно?—задумчиво переспросил он себя.—Ты назвал Красного Монаха. Кто это такой? А Наставник? Я готов познакомиться с твоими друзьями и врагами. Я верный… в дружбе.
—Я верю тебе,—сказал Странный Мальчик.
—Кто такой Красный Монах и Наставник?— спросил я.
—Наставник,—ответил Алеша,—самый добрый, близкий и драгоценный друг мой. Красный Монах могущественный враг нашего царства,— и между Наставником и Красным Монахом была вечная борьба.
—Ты говоришь была,—произнес я—а теперь?
—Об этом я вам когда-нибудь расскажу.
—Разве они существуют?—спросил Коля, положив руку на плечо Странного Мальчика.
—Конечно. Они существуют, но не «здесь», а «там», в царстве моего отца. Какая удивительная, прелестная жизнь у нас. Даже жалко и стыдно видеть все, что здесь. Если бы вы хоть одним глазом могли увидеть, как у нас прекрасно.
—Разве там все не так, как здесь?—спросил я, все держа Колю за руку.
—О, нисколько не похоже; меньше чем темная комната похожа на солнце.
—Там училища нет?—с недоверием допытывался я.
Странный Мальчик вдруг засмеялся.
—Нет,—произнес он, став серьезным.— Трудно представить себе, что там. Когда-нибудь я вам подробно расскажу, как живут в нашем царстве.
Мы молча слушали его.
Все было так ново и захватывало целиком. Вот тебе и оборванный мальчик, думал я, все более чувствуя его превосходство над нами. А мы еще хотели побить его…
—Ну, расскажи нам о Красном Монахе,— попросил, наконец, не выдержав, Коля.
—Расскажи, пожалуйста, расскажи,—попросил и я.
—Хорошо, я расскажу вам,—с готовностью ответил Странный Мальчик, и мы переменили места, чтобы удобнее слушать. Но в эту самую минуту раздался острый голос Маши, звавшей нас завтракать. Приходилось отложить слушанье рассказа. Неохотно мы поднялись с своих мест.
— Ты видишь, нас зовут и нам нужно идти,—произнес Коля.—посиди, если можешь, И подожди нас. После завтрака мы придем и ты нам расскажешь о Красном Монахе.
—Я думаю и мне уже пора домой идти. Лучше всего зайди к нам, когда будешь свободен. У меня славный брат, и он будет рад, когда ты придешь. Тогда я расскажу вам, если удобно будет. А то в другой раз когда-нибудь…
—Паничи, Коля! Павлуша! — Кричала Маша, надрываясь.
—Сейчас,—с досадой крикнул в ответ Коля и, подумав, сказал:—хорошо, я приду к тебе с Павкой, как только мне можно будет.
—Вот это будет славно,—одобрил Алеша.
—Так мы друзья,—повторил Коля снова,— подавая на прощанье руку.
—Друзья, друзья, конечно, — улыбаясь ответил Странный Мальчик.
Мы стали спускаться, все оглядываясь на Алешу, который быстро вскарабкался на третью площадку и сейчас же появился на скале.
—Какой славный мальчик,—задумчиво сказал Коля, сбегая вниз.
—Ужасно хороший,—поддержал я,—и я люблю его.
Никогда я такого не встречал. Спрошу сегодня у папы кое о чем. Наверно папа знает.
— Гоша все знает,—убежденно произнес я.
Говоря так, мы успели спуститься с горы. Во дворе мы еще раз оглянулись на Странного Мальчика. Опять, как прежде, не то муха, не то большая птица, не то человек сидел на скале. Мы дружески улыбнулись ему, будто он мог увидеть улыбку, и пошли домой.
—Бабушка, — оживленно произнес еще на пороге Коля,—скажите: существуем ли мы, или нам это только кажется, а на самом деле мы спим?
—Что такое? — изумилась бабушка, глядя на него во все глаза.
—Существуем ли мы, или нам это только кажется?—повторил он.
—Ступай лучше умыться, — скомандовала мать,—я тебя таким грязным к столу не пущу.
Против обыкновения Коля не стал противоречить и пошел исполнять приказание.
—Умываемся ли мы?—с недоумением произнес он, стоя перед умывальником и взглянув на меня,—или нам это только кажется?
Я начал тихонько дрожать.
—Должно быть, снится,—трепещущим голосом ответил я.
Мы переглянулись. В первый раз в жизни мне стало страшно от того, что я посмотрел ему в глаза.
—Глаза ли это?—пронеслось у меня с ужасом.
Я внезапно почувствовал, что мы стали чужими, далекими…
Брат? Что такое брат?
Ледяные струи поползли по моему телу. У меня завертелось, в голове.
—О чем я думаю, зачем я это думаю?— упрекнул я себя, — ведь это Коля, Коля! Что такое Коля? А, может быть, мне все это снится. Где это я теперь?
Я вздохнул и оглянулся. Коля уже намылил лицо и руки, и там, где были его глаза, лежали большие комки белой пены.
Я сделал умоляющий жест и как-то весь сжался.
—Это ты, Коля? — тихо спросил я.—Не будешь говорить об этом, — прибавил я сейчас же.
—Не будем,—равнодушно ответил он.
Стало как-то очень скучно в комнате, и плеск воды раздражал, как будто кто-то царапал тело в одном месте не переставая. Мы молча докончили умыванье и пошли в столовую. Там было темновато от полузакрытых ставней. Коля еще раз спросил:
—Мама, живем ли мы, или это только сон, гадкий сон?
—Что это за глупые вопросы, Коля; вот, возьми яйцо.
—Это яйцо?
Он внимательно осмотрел его, точно впервые увидел; долго вертел в руках и, наконец, лениво разбил.
—Как будто яйцо, — тихо произнес он,—а может быть его совсем и нет.
Он задумался и молча ел. Я осмотрел свой хлеб, попробовал его и спросил:
—Бабушка, это хлеб? Что такое хлеб?
Здесь я не так боялся и мне было легко.
—Да что это с ними сегодня?!—рассердилась мать.—ешьте скорее. У Маши постирушка и ей нужно дать прибрать.
Мы начали есть. Молча, без шума, без крика прошел завтрак. Мать не могла надивиться нашей сдержанности. 
—Вот такими,—произнесла она, обращаясь к бабушке,—я их обожаю. Как приятно, когда завтрак проходит без огорчения.
Мы не дослушали конца ее рассуждение и отправились в свою комнату. Там Катя улегся на кровати, а я сел у окна и сталь смотреть на двор. На скале уже никого не было.
—Никого нет на скале, — с сожалением произнес я.
—Я так и знал,—ответил Коля; — но мы пойдем к нему. Только бы мама об этом не узнала.
Потом мы молчали долго, все думая о том же.
—Удивительно?!—произнес, наконец Коля.
Я живо обернулся и сейчас же пересел к нему.
—Что ты, Павлуша, думаешь о нем?
—Мне жаль, что Степа его ударил.
—Нет, не то,—с нетерпением оборвал он меня,—живем ли мы, или это нам кажется, а мы спим. Что такое жизнь, Павка?
Я не мог сразу ответить на этот вопрос, молчал и думал.
—Жизнь,—сказал, наконец, я—жизнь это… жизнь. Как странно, Коля, что мы никогда об этом не думали…
—Я бы у учителя спросил,—отозвался он,— но наверное, и тот не знает. Странный Мальчик умнее всех их. Учитель интересуется, выучил ли я басню, решил ли я задачу. Задача? За-да-ча, — повторил он раздельно, — разве это имеет какой-нибудь смысл? Но ведь тогда и учителя нет, и если он мне является во сне, то только, чтобы спросить или объяснить задачу. Как же человек, который мне снится, может знать, что такое жизнь?
—Мне страшно, Коля,—дрожа выговорил я, хватаясь по обыкновенно за него.
Он каким-то странным взглядом смерил меня и вдруг засмеялся:
—Но ведь и ты, Павлуша, сон мой; почему же мне жалеть, что ты боишься.
—Коля, перестань, я боюсь! говорю тебе, мне страшно. Все это неправда. Ты Коля, а я твой брат и папа наш, а другое, может быть, и сон. Но мы, мы не во сне, мы на самом деле. Не говори больше, Коленька. Вот я держу тебя за руку. Ты чувствуешь, что я держу ее. Нельзя много думать. Странный Мальчик нас обманул. Ах, зачем мы его слушали,—вырвалось у меня с тоской.
—А что, — вдруг произнес Коля, —следя за своей мыслью,—а что если и Странный Мальчик наш сон? Что Павлуша? Как ты думаешь? Вот так ловко вышло!
Он засмеялся успокоенным смехом, и я с радостью в душе, но со слезами на глазах, стал улыбаться.
—Значит,—решил Коля,—так. Его нет— он наш сон, и рассказал он нам, что нас нет, а мы ему снимся. Что… Я ничего уже не понимаю…
Он внезапно перестал смеяться и замолчал. Также внезапно он прижался ко мне и тихо шепнул:
—Я боюсь, Павлуша!.. Я смертельно боюсь, милый мой. Кто сон: он или я, или мы все—сон? Может быть, есть какое-нибудь могущественное существо, которое спит теперь и все мы—с папой, с горой—снимся ему…
Как будто длинная и холодная игла прошла сквозь меня от головы к ногам. Не ужас, а что-то большее, не счастье, а что-то бесконечно ослепительнее, испытал я при звуках этого родного жалобного голоса.
—Пойдем к маме! — вскричал я, —пойдем, где светло, где люди. Я не хочу, чтобы мы здесь оставались. Пойдем, пойдем!!!
И мы с диким воплем выбежали из детской…
Но я ошибся. Мы долго не забывали этого, и многие годы подряд нет-нет и—эти сумасшедшие мысли приходили и беспокоили. Они приходили наводили безумный страх, мучили, терзали меня и исчезали так же неведомо, как внезапно приходили.
Алеша круто повернул мой душевный мир!

1907 г.

Таня Скарынкина: ..

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 01:04

РАЙ СИНЕЕТ И СКРИПИТ
«Девушки повизгивая
убегают ласки..»
написала и остановилась
передумала завтракать

.что может быть ужасней поведения
навеки разлюбившего лица
в точности стомиллионовая орава медведей
торопится на ярмарку в Москову танцевать

какие же вы уроды ребята
думаю почти вслух
и я вместе с вами

.то была не лучшая зима в нашей жизни
она подставлялась под вожжи и ножик
но жаль всего этого увешанного медальонами
словно помешанный Янкель с Красноармейской улицы
бубнит и раздевается прямо на снегу
а золотые деньки проплывают сверху.



НАГРУДНЫЙ ЗНАК МУЖЕСТВЕННИКА
Образ живого отца и запах столового лука
представился личный не книжный
пустынный песчаный пустой

как друзьям объяснить ведь на грядки они не выходят
а старухам не терпится грабли в работу пустить
и шуршать до заката перезимовавшей гнилью

.колдуньи тайные и явные долгами и работою раздавлены
порхают над кострами сплетенья перебранок
сплетен плетенки и куличи

.но не очертили
образ отца
что произрастает из сыновнего личного урожая зерна.



ПЕТРУШКЕ КРУЖЕВНОЕ
Петрушке б вовремя остановиться
от кружевного отказаться
ведь красную пижонскую манишку
легко принять за вывернутую наизнанку
грудную клетку
за отцветающий пион забитый до отказа
немыми лепестками языка

.а из соседней комнаты
окна которой выходят в сад
где среди разветвления веток
на тайное собрание петрушки собираются
под мышки их подсаживают большие руководители петрушек
по внутреннему переустройству мира
чуть-чуть не подерутся
препираются.



КАК МОЖНО ЗААРКАНИВАТЬ ЛИЦО И ЗАВТРАКУ НАРУЖНО ПРЕДАВАТЬСЯ
КАРМАНИТЬСЯ ЗЛОСЛОВИТЬСЯ И БРОВЬЮ
ПРИПОДЫМАТЬ ИЮЛЬСКИЙ ГОРИЗОНТ?

Рассвет занимается
шелкоперый
пурпурный
цаплю румянит
щеки точильщика ножей
здоровые зубы собаки
а когда поднялось и расправилось солнце
приказали закрыть ставни
напоить цаплю
спустить собаку
пусть догонит и вернет обратно точильщика
если он такой прыткий.



МУРАВЕЙ В ЛАБИРИНТЕ
То ли форточки защемило неподвижное раннее время
но ты не сдержался и вроде поверил

.что ж муравей у нас еще осталось
в запасе наносных последних знаний
чтоб выпутать тебя из лабиринта трав

.кто здесь мельче тебя
кто мог бы погонять твоего микроскопического осла
когда святая безысходность служанкой-мямлей трется у порога
выводя мотивчик колыбельный под окнами старейшины семьи

.там пахнет керосином сеновалом
там произносят речи львы толстые
и всеми сочлененьями скрипя справляются с посудою ночною.



ТЕРЕТЬСЯ О ТЕНЬ ПОНЕДЕЛЬНИКА
Тенью понедельника под сенью воскресенья
стояли перелетные дожди

приятно было в детском августе проснуться
на летучий совет насекомых пробраться
и парочку желтых слив выцарапать из сетки забора.



СКВОЗЬ ПУЗЫРЬ БЫКА
Теперь при встрече с Гамлетом я стану
подсчитывать молниеносных ласточек
что сотнями бросаются за линию грозы

.теперь при встрече с Гамлетом беседу
вести я буду сквозь пузырь быка
с отделами для мертвых ящериц
шуршащих как живые соплеменницы
при перемене положенья собеседника

сквозь радужный пузырь быка и облако
меняется и перекраивает морду
из обыкновенного получается добрый лев

.Гамлет уверен что бог умывает руки
вне времени года
вне коленкоровой книги учета запасов мира
основная забота — манжетки белее мела
полноправный отказ от дел

синенькие потревожены ручейки запястий
но прибрежные цапли только и делают что переминают
в поисках корма гуттаперчевые ноги

.теперь до встречи с Гамлетом опасность
цыганской старости отставлена — осталось
заправить запонки горячим янтарем
сорочку из чехословацкой Праги
к промозглым древним чтеньям приручить

ни сантиметра спокойного места
для ангельских бабочек размером с лягушку
в библиотеке что книгами обрастает неуклонно как волосами.



Р-Р-Р
Выходи во двор старшеклассник-школьник
Таня уехала и не с кем поговорить
пойдем вдвоем погуляем что ли
у ручья холодные воды который неизвестно куда несет

не бойся я пальцем к тебе не притронусь
если ты сам не захочешь
улечу как апрельский ночной ветерок
если тигриный взор твоей мамы
будет мешать и мерещиться за кустами
р-р-р.



ИНЫЕ ВЛЮБЛЕННЫЕ ПРЕДПОЧИТАЮТ СТРЕКОЗ
Я Вас видел на прошлой неделе в переполненном тесном автобусе
Вы едва дотянулись до поручня
я заметил что Вы покупали талон
а у меня проездной

.а вчера наблюдая за огненной стрекозой я как будто бы авиаторился
и она мне тоже запомнилась
подлетела на расстояние пальца к лицу
перевернутому бессонницей.



100 РАЗ ТЫ
Старались-плавились
но и ручьями оставались товарищами
вербой вербовали
напрашивались в почести вшивать
траву и веточки репейные колючки
спускались в Сукневичи — суховатую равнинную деревню
над рамкой озера
скучное чистое небо
:
(много книг
но по всей видимости их никто не читает
написано для бессвязности текста
предыдущий абзац утрачен)
:
сто раз ты Гамлетом нескладным
подмостки мира осквернял
до заморозков кутался в накидку с полумесяцами
будто астроном
глупил брехал
алё-алё
и письменное открывал бюро
здесь все мое
здесь поджимает
недописанное письмо
:
«..моя милка
блудливая скотинка
сентиментальная эмигрантка Ремарка
дома не ночевала
напудрилась и рыдала
:
— Плутая лабиринтом сложным
ночного птичьего села
я почти не тревожилась о том что
бурьяном страсти поросла
плутая лабиринтом сложным
я почти не тревожилась о скорости

.она обмякла
именно продемонстрировала
что в придорожном кафе с нее не берут за кофе
то есть вроде и не врет но сторонится битвы за правду».

Саша Протяг: ВАРИАЦИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 15 on 25.11.2010 at 00:59

ТЕМА:

…не всякий свет даёт возможность увидеть то, что ты назовёшь настоящим…

…а истинное освещение вещей предполагает, что ты блаженно зажмуришься и что-нибудь да упустишь из виду…

…но, даже моргнув, ты не нарушишь самолюбование вещей и сквозную видимость… и, в конце концов, забудешь свои притворства… и подумаешь настороженно-бесстрашно, как воробей, севший на край детской коляски: это моё!

*

Солнечный свет хорош для соборов в полдень; для выходов из безбожных спячек – из витиеватых пещер многозначительного; для фри-джаза; для движений, едва отягощённых тенью; для случайных встреч; для пустяковой невнимательности; для законного одиночества; для рискованных мыслей «остаться прозрачным, как пустой стакан около окна» – и не надо, не надо сейчас разговаривать с комнатными растениями – они заняты фотосинтезом.

Пасмурное освещение средь бела дня: стены хрущёвок – цвета яблочных огрызков; счастливы люди, не взявшие с собой зонтиков; расположение светлых сигаретных пачек на витрине круглосуточного киоска напоминает майский цветок каштана.

Банальная свеча банально портит зрение: самое время пробраться на ощупь в глубины сердцебиений, которые то и дело отдаются в голове переливами-взрывами мыльных пузырей.

Свеча догорит за пять минут до включения света, но ты ведь примешь эти пять минут за вечность , потому что мысль-когда-же-всё-это-закончится учит глаза светиться подобно кошачьим.

Тёмные зеркала – ужасны, они кажутся занавешенными. А ты всего лишь искал настойку календулы на туалетном столике.

*

Ночной дождь. Про него можно было бы сказать: ни зги не видно.

Кто-то торопится вдоль домов, надеясь, что никто не встретится ему на улице в такой поздний час. Полные ботинки лягушачьей нежности.

Кто-то прикрывается зонтиком, хотя дождь стихает, значит, прикрывается от – правильно! – беспардонных фонарей и неоновых реклам.

Кто-то приходит к любимой подруге, и она заботливо снимает с его ног мокрые носки и предлагает надеть женские шерстяные колготки.

Мокрые носки оставшуюся часть ночи висят на батарее; он и она забыли, что отопление включат в лучшем случае через неделю. И, о, чудо! – к утру носки всё равно высыхают!

Эти хризантемы в палисаднике за окном мне определённо снились.

Ты показываешь чёрно-белую школьную фотографию – когда-то ты, обижаясь, вырезала из неё лицо одноклассника, который взял посмотреть твои почтовые марки и не вернул альбом.

Вместо кофе пьём напиток лимонника.

Ты готова быть грязной? Айда на холмы!

На вершине пригорка крохотный октябрьский одуванчик.

*

Мы забываем, что каждый наш глаз видит чуточку иначе, чем его соперник и помощник по зрению.

— Ты умеешь подмигивать в совершенстве.

*

Как всё непросто, если вдумываться.

Быть может, красота – она и в асимметрии, ненавязчивой, как заявление четырёхлетней девочки, мол… я… мне… потом я узнала и теперь знаю больницу умножения.

*

Полюбить обманчиво бесконечные вещи: альбомы Sonic Youth; деревья без птиц; орехи-пустышки; глаголы несовершенного вида; поступки на словах (неважно, мыслимые или немыслимые).

*

Мы ушли гулять на стройку.

Ходили по этажам неприкаянного строительства и – время от времени – внимательно смотрели на закат.

Город раскинулся перед нами запотевшими бутылками портвейна, кусками ветчины с сочными прожилками, квадратистой хурмой, железистыми яблоками…

— А ты прочитай «Египетскую Марку».

— Нет, не то.

— То – это когда глаза смотрят честно, а уши слушают преданно?

— Нет, не то… (усмешка)… Всему есть предел. И я лелею мысль, которая могла бы останавливать закаты.

Давай заберёмся ещё выше…

Ночь стала светлой, как необходимость уверенности в поводыре.

*

— Спасибо, что я не имею права изменить мир – лишь меняться в лице… в душе… в себе…

— Это голос птицы на проводах или забулдыги заполночь?

— Кто знает? Может быть, это мой голос.

*

Выбросил мир в окно. И вот оно – «окно в мир».

*

Светает. Опять светает. Думалось. Хорошо думалось. С каждой мыслью приходит чувство, с каждым чувством – мысль. Бодрая утренняя невменяемость.

Я люблю. Очень люблю.

Я настаиваю на этом…

слова.