:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 19’ Category

Дмитрий Сумароков: ПТИЦЫ, КОТОРЫЕ РАЗУЧИЛИСЬ ЛЕТАТЬ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:30

Ева Жигалова: ВЫМЫШЛЕННЫЕ ГОРОДА

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:28





С точки зрения теории дрейфа* города обладают психогеографическими очертаниями с постоянными потоками, с исходными точками и завихрениями, которые сильно препятствуют входу в определенные зоны или выходы из них. Иными словами, городская среда в которой мы живем это мы сами.
Наше перемещение в «нашем городе» (т.е. на самом деле уже вымышленном) очень ограничено. Архитектура города является своеобразным лабиринтом для того кто пытаются выйти за пределы давящей урбанизации, выйти из которого практически не представляется возможным. И в таком случае есть большой риск, что вымышленное может стать реальным.

* Дрейф – одна из основных ситуационистских практик, автор является Ги-Эрнест Дебор.

Наталья Абалакова, Анатолий Жигалов: МАСАДА

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:26

Гали-Дана Зингер: ОБЛАКА, ИЛИ ДИАЛОГ С АРИСТОФАНОМ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:23

внятные вещи сказали веское слово
вновь случайное облако в небо упало
с кровати

облако обло, озорно, огромно, стозевно
оставь мне хотя бы щелку
окающей форточки благожеватель

кондитерский мешок предназначен
для точного нанесения декоративных деталей
из взбитых сливок

пекарские колпаки
озвучивают кондитерской крошкой
бледную природу восприятий

меняется мировоззрение и погода
по земле стелятся низких туч
серебряные оливы

Издали
доносится
пение Облаков*

и́здали издаля издалече
облака издают странные звуки напоминающие по виду щебет
и садятся тебе на плечи

погоня уйти от погони
открыть окно и не думать
о снеге и плагиате

приятие вороватей
ни с чем не расстается, подгребает
под себя всю смертельную простынь

Вот зачем воспевают они облака, буревые, несущие грозы,
«Стоголового смерча летучую прядь»,
«завывание вихрей ревущих»

взлохматив вихры пригладив
неприглядную правду
уносятся легкие жесты

между тестом и постелью
расползлись жених и невеста
и еще их учитель приятель

И еще «кривокогтых кочующих птиц
заблудившиеся караваны»,
И еще «облаков волокнистых росу»

в небесах заплата на заплате
от волков – ножки да рожки
полетели клочки по закоулкам

сволокли по радужке ве́лик
похожая на заячью шубку белая серая истина
на багажнике не уместилась

Скажи мне теперь, умоляю тебя, если вправду
Облака — эти твари, зачем же тогда на земных они женщин похожи?
Ведь иначе совсем они выглядят.

велики обозрения колеса
все счета представлены к оплате
только заикание осталось

отучай, не отучай, вздыхает мельник
все мучицей засыплет, мучительной
мученической мучнистой му́кой

Как?
Расскажи мне, как
выглядят тучи.

не всякое лыко в строку
вобла виноватит волка
еже писах, писах отвечает

скажи мне теперь:
скажи мне: теперь
теперь скажи мне

Безграничного Воздуха ширь,
Облака и Язык, —
вот священная троица!

облыжные обвинения не покатят
дождь обложной, а облако блажное
в идеальном государстве Платона

состояния жидкое твердое газообразное
нате вам, изучайте
то, что не написалось

Вы всем моим несчастьям, Облака, виной.
Вам, Облака, я вверил все дела мои!
……………………
Жестоко, Облака мои, но правильно.

облокотись на облако оно
еще не полностью ушло в себя
зачем хлопка́ ему коробочка

длинное белое висит-не свистит
не задавайте лишних вопросов
долгожданные одеяла на вате

просторечия на закате
золотая повидла
в золотом пирожке

несколько липких пятен
расплываются в мыслях
все это не то не это

Хорошенько сказать не могу.
Например, как

* Здесь и далее выделены петитом цитаты из комедии Аристофана «Облака» в переводе А.Пиотровского

Нина Хеймец: КОСМОНАВТЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:22

Так они и спят: Таня лицом к окну, прикрыв ладонью глаза. «Чтобы фонарь не мешал». Фонарь стоит как раз за их окном, зажигается еще засветло. Когда они засыпают, Андрей обнимает ее – кладет ладонь ей на ключицы. Лежать так не очень удобно, Андрей утыкается Тане лбом в спину, между лопаток. Если бы все, что скрывает их – простыня, клетчатое одеяло из колкой шерсти, штукатурка, бетон, черепица — сделалось бы прозрачным, то сверху их можно было бы принять за головастика – если заметить его с берега и провожать взглядом мимо распадающихся фрагментов ряски и водорослей, ко дну, пока он не станет неразличимым.

***
— Вот арбуз, а вот нож, — говорит бабушка, — режьте и ешьте.

Она ставит тарелку на стол, потом идет к окну. Бабушка сильно сутулится, ходит медленно. Андрею кажется, что, стихая, звук ее шагов продолжается в других звуках – в скрипе половиц, в едва слышном потрескивании в деревянных стенах, в шорохе хлестнувшей по стеклу яблоневой ветки, в шуме мотора машины, свернувшей за угол – так расходятся круги от плоского камешка, только что ушедшего под воду. Бабушка проводит ладонью по запотевшему стеклу, обнажая прижатые ветром к земле стебли травы, мечущиеся кроны деревьев в саду, неожиданно близкое небо, проступившее в разрывах между облаками. Потом стекло снова делается непрозрачным.

С арбузом повезло. Очень красный.

«Пойдем скорее, — говорит Таня, — меня мама только ненадолго отпустила».

Они надевают куртки, выходят на улицу. Дождя уже нет. Нужно успеть пробежать под яблоней так, чтобы вода с листьев не попала за шиворот.

***
— Он здесь, — говорит Андрей, — я вчера проверял. Его никто не взял.

На велосипедах они, конечно, в такую погоду не поехали – пошли пешком. По дороге им никто не встретился – да и ненужно было. Ненужно было никому знать, куда они идут, и где бывают, и что там есть, если выйти из дачного поселка, сильно толкнув высокую – в два их роста – калитку из чугунных прутьев. Несмазанные петли скрипели и постукивали, калитка медленно открывалась, заставляя их задержаться – всего на несколько мгновений, застыть на месте, когда уже виден лес, и тропинка, считай, уже началась, уже почти у них под ногами, и они, на самом-то деле, уже шагают по ней, уже идут среди деревьев. И потом, после того, как калитка, наконец, выпускала их, это было как будто они спешат за самими собой, только что скрывшимися из виду, всегда бывшими здесь секунды назад, за двумя детьми в осенних куртках – у Андрея синяя, у Тани – желтая.

Они проходили мимо развалившегося муравейника, в котором прошлым летом снова появились муравьи, но мало; потом шли вдоль просеки; за просекой тропинка разветвлялась, забиралась под мокрую траву, терялась среди луж и глинистых проплешин, как ящерица- хамелеон. Но она им была уже не нужна. Оставалось пройти сквозь еловую рощу, а потом – подняться на железнодорожную насыпь. На насыпи воздух был другим – неподвижным, подрагивающим; и привычное его свойство – обозначать расстояние так, чтобы все происходящее не случалось в одной точке пространства – тут ослабевало, почти что сходило на нет. Казалось, что стоит только приглядеться, и можно будет увидеть, как в тысячах километров от них зажигается сигнал семафора, а мчащийся где-то поезд вот-вот окажется рядом с ними, пронесется мимо. И это происходило – поезд появлялся вдалеке и сразу же настигал их. Они соскальзывали по щебневому склону – но не до земли – и смотрели, как надвинувшиеся вагоны, поравнявшись с ними, теряют объем, превращаются в бесцветную ленту, рассекающую воздух со свистом и грохотом. И там, за этой лентой, было то, что не случилось с ними, но находилось вблизи, всего в нескольких шагах. Именно это они пытались рассмотреть, именно туда взгляд не мог проникнуть. А потом лента вдруг обрывалась, грохот – почти мгновенно – стихал, и ничего такого за насыпью не было. Они пересекали ее; снова оказывались в лесу. Идти оставалось несколько минут.

***
Это было их место. Они его нашли, и никто о нем не знал. Во всяком случае, они там никого не встречали – ни грибников, ни дачников, никого. Таня говорила, что об этом месте, просто, забыли: знают, вроде бы, что в лесу что-то такое есть, но не добираются туда никогда, потому что никто о нем не думает. Хотя, попасть туда было очень просто – идти от насыпи по прямой, а потом, увидев справа просвет за деревьями, свернуть в ту сторону. Они выходили на пустырь. Лес оставался за их спинами. Перед ними оказывался бетонный забор – высокий, перелезть они бы не смогли. Но перелезать и не надо было. Нужно было идти вдоль забора – кромка леса была слева от них — потом свернуть за угол. Лес за поворотом был точно таким же. Те же кусты с темно-синими ягодами. Те же деревья с шершавыми, пропитавшимися дождевой водой стволами – будто, шагая по пригнутой дождем траве, Андрей с Таней, на самом деле, оставались на месте, а пустырь вращался, и летевшая высоко над ними птица, солнце, луна — всё, что было в небе, вращалось вместе с ним, иначе бы они, конечно, заметили это. Они приближались к воротам. Их створки лежали в траве. В одной из них образовалась брешь; оттуда росло дерево. Таня и Андрей обходили их стороной — будто то, что раньше, может быть, еще до их рождения, делало забор и всё заслоненное им, запретными, неприступными, теперь покинуло пустырь, но не ушло совсем, а переместилось в эти плиты из изъеденного ржавчиной металла.

— Идем на второй этаж, — говорил Андрей, когда они оказывались за воротами. Там было два здания. Ближайшее к ним не считалось – оно было одноэтажным, и от него остались только три стены. Они проходили мимо, по дорожке, покрытой истрескавшимся асфальтом, ко второму, главному зданию. По форме оно было как цилиндр. В нем было этажей пять или больше – точно сказать было трудно – окна были только на первых двух этажах; выше начиналась глухая стена. Андрей и Таня заходили через главный вход, под ногами хрустели осколки стекла, мелкие обломки штукатурки; потом шли по коридору, мимо дверных проемов; перед каждым проемом пол пересекал прямоугольный световой блик, и, когда один из них вступал в эту световую полосу, другой перепрыгивал через нее, становясь – на долю секунды, необходимую для того, чтобы глаза, только что среагировавшие на свет, снова приспособились к темноте – невидимым для того, кто оставался позади. Так они подходили к двери – во внутренней стене — и, толкнув ее, оказывались в небольшой комнате. Проникавший сквозь открытую дверь свет позволял увидеть в центре комнаты железную винтовую лестницу. Надо было успеть подняться по ней, пока дверь внизу не захлопнется. И вот они в главном зале.

Там было много окон, они опоясывали зал, образуя несколько ярусов – от пола до потолка. На полу и стенах лежали квадратные тени. В центре зала стоял железный стол, а на нем – кнопки, датчики с застывшими стрелками, какие-то переключатели. Сбоку в стол были вделаны рычаги; на них висели две телефонные трубки из черной пластмассы. У одной из них был отколот кусочек и, если присмотреться, внутри можно было заметить обрывок медной проволоки.

Раньше это был зал переговоров с космическими кораблями – так говорила Таня, и так оно и было. Она утверждала, что видела карту, на которой их пустырь был обозначен. «Здания там нарисованы не были, только белый квадрат, заштрихованный. Вокруг все зеленое, железная дорога есть, а дачного поселка нашего еще нет – это очень старая карта. И там было такое название, какое-то такое сокращение, что сразу было понятно, что это – именно такой центр. Но я точно не помню, какое». На новой, современной карте – у Андрея была такая, она лежала на чердаке и отсырела, но ею все равно можно было пользоваться – ничего подобного обозначено не было; просто лес, и всё. А прежняя карта у Тани, к сожалению, не сохранилась: Танин дедушка обернул в нее библиотечную книгу, а потом вернул книгу вместе с обложкой.

Те, кто уезжал из этого здания, и забирал всё с собой, почему-то оставили пульт на месте, ничего на нем не тронули. Может быть, была спешка, и они забыли. Может быть, в грузовиках не хватило места. «А может, — так говорила Таня, — пульт с телефоном специально здесь оставили, на всякий случай. Скорее всего, сюда должен был кто-то позвонить — экипаж космического корабля, с которым пропала связь, но, может, они еще найдутся, и позвонят сюда, они, ведь, именно этот номер знают».

— Но, ведь, тут обычно никого не бывает, кроме нас — говорил Андрей.

— Возможно, с тех пор что-то изменилось, — отвечала Таня.

Они подходили к пульту, нажимали на кнопки, щелкали рычажками переключателей. Потом Таня снимала трубку:

— Алё, как слышите, приём. Говорит Земля. Внимание всем экипажам космических кораблей – сообщите, где вы находитесь. Повторяю, сообщите, где вы сейчас находитесь. Прилетайте!

Андрей тоже снимал трубку. Поднося ее к уху, он ощущал неловкость – будто вместо тишины, молчания, не нарушаемого шорохом, потрескиванием громкоговорителя, за которым обычно бывают провода, электрические разряды, радиоволны, он вдруг услышал бы голос, оставшийся в ней с тех пор, когда этот телефон еще действовал, либо же вернувшийся сюда вопреки всему, вопреки перерезанным кабелям, застывшим мембранам, пробитой пластмассе. Голос в трубке обращался бы к кому-то, говорил что-то очень важное, что-то понятное адресату с полуслова. Адресату, но больше, может быть, никому. И что Андрей сделал бы тогда; что бы он ему ответил? Андрей держал трубку у уха несколько секунд, потом осторожно возвращал ее на место. Она касалась рычагов с едва слышным, глухим стуком.

А потом они поднимались к телескопу. Таня и Андрей возвращались на спиральную лестницу: она уходила вверх, к люку в потолке. Это был самый сложный момент: нужно было завести в люк руку, нащупать цементный пол и, опираясь на него, повиснуть между этажами, ощущая под ногами лишь пустоту. Так продолжалось несколько секунд, пока не получалось просунуть в люк вторую руку и подтянуться на локтях.

«Здесь был очень мощный телескоп, — объясняла Таня, — всё говорит об этом». Они стояли на последнем, третьем этаже. Потолка над ними не было. Казалось, бетонные стены упираются прямо в небо, касаются его, подобно тому, как биолог дотрагивается тончайшим пинцетом до живой ткани.

«Ты только представь, какой он был громадный, — говорила Таня, — с таким телескопом можно было все что хочешь увидеть в нашей галактике. И даже, наверное, дальше. Если, например, какой-нибудь корабль подавал сигнал СОС, его через этот телескоп сразу обнаруживали, и говорили космонавтам, что там нужно починить».

Примерно на середине высоты в стене было отверстие. Но видно его изнутри не было – отверстие закрывал жестяной короб, труба, начинавшаяся там и витками спускавшаяся почти к самому полу. Таня считала, что раньше это была вентиляционная система – чтобы телескоп не перегревался. Это выглядело как огромная резьба, насечка на стенах, и Андрею казалось, что, когда смотришь в небо, взгляд сначала разгоняется по этой круговой резьбе, а потом – ввинчивается в воздушную толщу.

Они всматривались в небо, как если бы чей-то взгляд, усиленный линзами телескопа, мог оставить за собой след, дорожку, которая до сих пор не затянулась. С той стороны к небу примыкали миллиарды километров черного пространства, но происходящее в вышине над ними движение – облака меняли оттенок, соединялись, разрывались, образовывали ярусы, скрывали и снова показывали летящих птиц – казалось, не имеет ничего общего с движением планет и галактик, вращающихся на своих орбитах, пульсирующих, уносящихся прочь – из пустоты в пустоту. Небо над ними оставалось плотным и непрозрачным.

***
В тот день всё было иначе.

— Раньше его тут точно не было. Мы бы заметили. Как ты думаешь? Я его прямо под насыпью нашел, когда грибы собирал вчера. Я как раз до насыпи и хотел дойти. Смотрю – блестит что-то. Подошел поближе. Мне сначала показалось – огромная рыбина. А потом пригляделся – фонарь. Никогда раньше фонари так близко не видел. Они же, если с земли смотреть, маленькими кажутся.

Таня обошла вокруг фонаря. Он лежал сплошной стороной вверх. Края были вдавлены в мох. К корпусу прилипли опавшие листья. Таня осторожно дотронулась до него носком ботинка.

— Интересно, откуда он здесь взялся, — сказал Андрей

Они обернулись по сторонам. Запрокинули головы, осмотрели кроны деревьев, словно надеясь увидеть там то, что раньше оставалось не замеченным. Когда раздался гудок поезда, Андрей вздрогнул. Шум усиливался, и, пока поезд мчался над ними, по насыпи, они не обернулись, а смотрели то на фонарь, то друг на друга. Андрей видел, что Таня хочет сказать ему что-то, но грохот уже заполнял собой лес и все, что было в нем, и их тоже заполнял, и, пока было так, они ничего не могли сделать. А потом поезд уехал.

— Железная дорога! Ну конечно, как же я не догадалась. Это, наверное, товарный состав вез фонари. Где-то прокладывают большое шоссе – километров на пятьсот. Там понадобится много фонарей, вот их и везут на поездах. На платформах таких, знаешь? А этот фонарь, видимо, случайно упал оттуда. А потом скатился с насыпи. Видишь, у него даже вмятина на боку осталась.

Она снова коснулась фонаря ботинком. А потом, поддев его, перевернула резким движением.

— А так он на лодку похож, — сказал Андрей, — Только, если в нем плыть, все-таки утонешь, наверное.

– На кабину самолета, — сказала Таня, — В таких полярники летали – над северным полюсом. Вокруг – вьюга, и посадка, если что – только на льдину. Тяжелые летные условия. А самолет был специально такой формы, чтобы в случае экстренной посадки проскользнуть по льдине, как будто на коньках едешь.

Таня наклонилась над фонарем. Потом резко выпрямилась.

— А давай с насыпи на нем съедем. Соскользнем. Как будто мы – полярники, летим на самолете, и он на ледяную гору приземлился.

Но Андрей ничего не ответил. Он, обошел вокруг фонаря, а потом сказал:

— На ракету. Он похож на ракету. И летать на нем надо не тут.

— А где?

— В ее естественной среде. Чем ближе к космосу, тем лучше.

Таня и Андрей теперь стояли над ракетой, по разные ее стороны, и смотрели друг на друга.

— Телескоп, — тихо сказала Таня.

— Именно. Там исследовали космос, и полетами руководили оттуда. Значит, если уж мы испытываем ракету, делать это надо тоже там.

Вентиляционная труба — будто специально для этого сделана , — продолжал Андрей, — Она широкая, метра полтора, не меньше; верх у нее плоский, и она чуть-чуть к стенке наклонена. Я это давно заметил, сам тогда еще не понимал, зачем. Ракета по ней знаешь, как разгонится!.

— А как же приземляться? — сказала Таня, — там же бетонный пол.

— Не имеет значения. В самом низу труба от стены отходит. Ракета приземлится на днище, и проскользнет на нем, к центру телескопа. Это называется – правильная траектория. Дождь же был. Там теперь не пол – а одна сплошная лужа. Как раз то, что надо!

Пойдем, — сказал он, — испытаем ее.

Андрей наклонился к ракете, щелкнул по ней пальцем: «Алюминий». Потом поднял ее с земли, повесил себе на плечо, наперевес, днищем наружу, повернулся и пошел к железной дороге.

Таня несколько секунд не двигалась с места, смотрела Андрею в спину. Потом она догнала его, они пошли рядом. Когда они пересекали насыпь, из-за туч выглянуло солнце. Его свет отражался от рельсов и от днища ракеты на плече у Андрея. Таня зажмурилась. «Если бы к нам сейчас приближался поезд, и он был бы деревянным, он бы, наверное, загорелся». Через несколько секунд солнце снова скрылось за тучами. Они спустились с насыпи и зашли в лес.

В этот раз они не задержались у пульта – сразу пошли на третий этаж. После дождя со ступенек лестницы капала вода. Они поднимали ракету вдвоем: Андрей забирался первым, тащил ее вверх, в люк; Таня подталкивала ракету снизу. Когда они были на месте, Андрей осмотрел трубу и сказал: «Нас двоих она может не выдержать. Будем испытывать ракету по очереди».

Он стал подниматься по трубе, медленно, на полусогнутых ногах, одной рукой придерживаясь за ее край, а другой – подтягивая ракету за собой. Он забирался все выше, виток за витком. Солнце снова выглянуло из-за облаков. Таня стояла, запрокинув голову, держа ладонь над глазами, как козырек. Алюминиевый корпус ракеты снова отражал солнечный свет. На стенах играли блики. Наконец, Андрей добрался до самого верха трубы. Таня старалась рассмотреть его, но видела только силуэт – маленькую фигурку, склонившуюся над ракетой. «Отсюда она все-таки больше лодку напоминает», — подумала Таня. Держась за стенку, Андрей выпрямился. Ноги немного дрожали. Ему казалось, что стены уходят вниз не отвесно, а под небольшим углом. Он посмотрел вверх. Небо нависало над ним, почти касалось его, но было таким же недосягаемым, как и всегда. Таким же непрозрачным, сколько не всматривайся. Он подтянул к себе ракету, перебрался в нее. Потом, придерживаясь за стену вспотевшими ладонями, стал съезжать вниз. Сначала ракета двигалась медленно, скрежеща, застревая на стыках трубы. Потом она начала набирать скорость, преодолевая уплотнившийся воздух, навстречу взглядам тех, кто когда-то был внизу и всматривался в небо, в облака и синеву днем, и в звезды – ночью. Все было так, как он рассчитал. Ракета теперь скользила почти гладко. На виражах ее заносило к стенке, но Андрей вовремя отталкивался от бетонной поверхности руками, и движение продолжалось, не замедляясь.

Это произошло на предпоследнем витке. В трубе была вмятина – Андрей ее заметил, еще когда наверх забирался. Нос ракеты попал в нее и, вместо того, чтобы отклониться к стенке, ракета проскользнула в противоположную сторону; ее вынесло наружу, к центру здания. В первые секунды Андрею показалось, что он находится в невесомости, где нет ничего, что препятствовало бы движению, задавало бы ему направление, служило бы точкой отсчета. Потом он услышал звук удара. Он лежал на спине и знал, что ему нужно вдохнуть. Он открывал рот, но воздух, касаясь его губ, оставался снаружи, не заполнял легкие. Пытаясь вдохнуть, он выгнул спину и в этот именно момент – он видел это – в непроницаемой воздушной пленке высоко над ним образовалась брешь и то, что всегда было за ней, устремилось вниз, заполняя собой пространство между бетонных стен, вращаясь, неся с собой то, что прежде было скрыто от их взгляда – планеты, астероиды, спиралевидные галактики, звезды, шары из раскаленного газа. Всё это теперь было здесь, рядом, прямо над ним, касалось его губ, устремилось в его легкие; проникая внутрь, точки звезд раскрывались, становились объемными, и лучи их были жесткими, как иглы.

***
Андрей почувствовал капли на лице. Он открыл глаза. Небо было затянуто тучами. Моросил дождь. Он повернул голову. Таня сидела у стены, обхватив руками колени, не двигаясь. Лицо ее было мокрым. Она смотрела на него. Он смог сесть. Голова сильно кружилась. Фонарь лежал рядом – его корпус был помят, узкая часть – наполовину отломана. Он спросил Таню, сколько прошло времени, она сказала, что не знает, и заплакала. Потом он встал, ноги были будто из ваты. Он мог идти, но сильно хромал. Таня помогла ему спуститься по лестнице. Они пошли домой. Темнело. Когда они добрались до насыпи, им опять пришлось пережидать, пока проедет поезд, и всматриваясь – как раньше — в проносившиеся мимо них вагоны, пытаясь улучить момент, заглянуть за мелькавшую ленту, он вдруг подумал: «А ведь мы пришли оттуда, и там ничего нет».

***
Дома Андрей сказал, что упал с дерева. Ночью у него поднялась температура. Бабушка вызвала скорую. В больнице сказали, что ему повезло – сотрясение мозга и сильные ушибы, вот и всё.

***
Тем летом Андрей на дачу больше не вернулся. А в следующие годы, так получилось — он приезжал лишь ненадолго и Таню почти не видел. Потом, однажды, несколько лет спустя, когда они уже были женаты, они решили сходить туда. Они с трудом нашли дорогу. Все было не таким, как они помнили. Калитка в лес оказалась маленькой и не закрывалась – ее край врезался в землю. Просека заросла деревьями. Они с трудом нашли нужную тропинку. Но здания всё равно больше не было: в лесу проложили новую железнодорожную ветку. Она прошла как раз через их пустырь. Андрей предполагал, что они все-таки ошиблись тропинкой и вышли к насыпи в неправильном месте – не там, где раньше, и, значит, пустырь и здание могли уцелеть – они, просто, в тот раз их не нашли. Но больше они и не искали. А потом дачный поселок снесли – на его месте построили высотные дома.

***
Когда они выключают свет, Таня долго не может уснуть. Она лежит, закрыв глаза. В ее грудной клетке – пустота. Миллиарды километров, миллионы световых лет ничем не заполненного пространства. Это мог бы быть космос, если бы в нем не было звезд. Это могло бы быть море, если бы в него не проникали солнечные лучи. Потом Андрей обнимает ее, и ей кажется, будто у этой пустоты появились границы, горизонты, и там, у этих горизонтов, пустота встречается с воздухом, там вращаются планеты, летят корабли, там плывут глубоководные рыбы с тускло светящимися шарами. И она засыпает.

***
Все чаще ему снится один и тот же сон. Будто он идет по улице. Улица знакома ему, но ее названия он не знает, и непонятно, в каком она находится городе. Улица выводит его к круглой площади. Когда он заходит на площадь, со стоящих на ней фонарей взлетают птицы. Он видит их силуэты – как они отрываются от нагретой солнцем поверхности, тяжело взмахивая крыльями. Птиц становится все больше. Будто на каждом фонаре в этом городе была птица, оставалась незамеченной, а теперь поднялась в воздух. Птицы кружат над площадью, он слышит их крики, хлопанье крыльев. Они заслоняют от него небо, накрывают площадь черным куполом, вращающимся, вытягивающимся в воронку; узкий ее конец теряется за облаками. Андрей стоит в центре этой воронки, у него рябит в глазах, шум оглушает его. Он поднимает голову и видит, что дальний конец воронки – открыт, и, стоя посреди черного вихря, можно смотреть в это отверстие и наблюдать, как проплывают планеты, как загораются и гаснут звезды. Он всматривается в эту сияющую бесконечность, но вскоре изображение теряет четкость; черный купол распадается, теперь это — просто стаи птиц, кружащие над площадью. Птицы возвращаются на фонари, касаются их, хлопая крыльями. И тогда Андрей замечает, что уже стемнело. Вечером сидящих на фонарях птиц невозможно различить. Фонари зажигаются. Андрею пора домой.

***
Таня просыпается. Она знает, что Андрей уже тоже не спит. Они поворачивают головы и смотрят друг на друга.

Александр Щерба: КОСМОС

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:19

…Как-то я сильно подпил, находясь в командировке в чужом богом забытом городке, заблудился где-то в степи и вышел среди ночи к кладбищу, к домику кладбищенского сторожа, окно которого одно и светилось только в обозримой округе…
…Я сидел у сторожа и давался диву: полупьяный сторож указывал пальцем на большой надтреснутый помидор: «Кось – Мусь!..»
– А это? – спрашивал он, тыча пальцем куда-то себе в грудь, касаясь грязной майки. – Это – тоже Кось – Мусь!.. – объяснял он: «Ко-ось-мусь!.. Всё Ко-о-сь-мусь!..»
– И это!.. – тыкал он пальцем в полстакана водки… – И это!.. – касался рукой самодельного табурета… – И это Ко-о-сь-мусь!.. – совал он палец в прошлогоднюю газету… – Малый!.. Знаешь, я сидел! – он сделал глубокую многозначительную паузу… – ( Ну, этот-то я понял с самого начала – он весь был в плохого качества татуировках, и во рту у него сверкали рондолевые коронки…)
– Я сидел! – повторил он…
Сторож выпил свои пол-стакана…
– Лампочка – Косьмусь!.. Дерево – Косьмусь! Кастрюля!..
…Сторож стал трезветь на глазах… Дело-то шло к рассвету…
Я всё молчал – что было говорить?.. Сидеть в сторожке при пьяном стороже было всё же лучше, чем снаружи на комарах…
Сторож вдруг расчувствовался: «Один сбежал товарищ, сделал из бензопилы вертолет – и, шмыг за колючку!.. На свободу!.. – я видел, как он занервничал… – На свободу!..»
– В Косьмусь! – уточнил он… – Пошли! – сказал он мне, выпил еще пол-стакана и потащил меня к двери…
Еле начинало светать…Сторож, видно, специально ждал рассвета…
Метрах в пяти от сторожки я увидел то, что ночью не разглядел… Агрегат представлял собой нечто с длинными лопастями от промышленного вентилятора…
Сооружение доверия не внушало…
– Он – за колючку, а я – к звездам!.. В Косьмусь!.. – улыбался сторож… – На свободу!..
…Я понял, что он давно планировал свой полет именно на сегодня, и я, оказавшийся тут случайно, никогда его не уговорю не лететь в этот самый его «Косьмусь»…(Хорошо ёщё, что он и меня в него с собой не тащит…)
Мужичок подошел к своему аппарату, хотел, было видно, перекреститься, но что-то передумал, и дернул на себя какой-то шнур… Агрегат закряхтел и запыхтел, лопости стали вращаться, мужичок залез внутрь агрегата, на что-то сел… Закричал: «Косьмусь!! Косьмусь!!» – и прибавил газа…
…Одна из лопастей сорвалась с креплений и отсекла сторожу голову…
…………………
…Я шагал по степи быстро, как мог… Я клялся и божился себе самому, что никому на свете не расскажу, что видел этого самого сторожа с его «Косьмусем…» Для большего покоя… Шагал и думал о том, с чего же кладбищенский сторож решил сбежать с Земли?.. Что бы он пил в своем «Косьмусе» среди вечного (его) холода, и чей вечный покой он бы там охранял?..

ИЕРУСАЛИМ С ВОЗДУХА

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:14

ВОСЕМЬ ФОТОГРАФИЙ ИЗ АРХИВА БИБЛИОТЕКИ КОНГРЕССА США



























Инна Кулишова: ИЗРАИЛЬ, ВИД СНАРУЖИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:11

МОТОК ДОРОГ

1
Даже не хочется спать, настолько хочется спать.
Откроем море, возьмем ладони –
дотронуться. Дороги всё уже,
но шире, чем мысль о душе. Пардес –
апельсиновый (ивр), Paradise (англ).

Налево-направо апельсиновые рощи, есть легенда, рать
крестоносцев впервые узнала про золотые яблоки. В доме
я бы хотела иметь билеты во все концы. Мужа
встречать в полусвете. Улыбаться плачу. В лес
можно ходить, если только есть море. И за спиною – ангел.

10 минут пути, и апельсины не могут расти,
уступают виноградникам, оливам, миндалю.
Храм. Построен – разрушен – построен –
разрушен – построен – разрушен.
Какой религии, вы сказали? А-а, мы

в курсе. Во вкусе. В воле валюты. К шести
быть готовой? (Интересно, успеваю «люблю»
сказать в нужное время – всегда?) Строен
вид деревьев. Скучен воздух и скучен говор душам,
втиснутым, как отрава, в тела отвергнутых, из зеленой чумы

(название дал возмутительно чудный господин)
не выбраться. Кто не с нами. Зависло из темноты
лезвие полумесяца над мечтой мечети, и звезда, точка переговоров.
Нет, это точно не для чужих.
Вот здесь Иешуа Навин остановил солнце. Долина

Аялон. Проезжаем мимо. Сражались, сражались, как один,
все за то, чтобы против. «Да будешь Ты
ни за, ни против нас» (Бар-Кохба). На ул. Арлозоров,
Гилель, Ибн-Гвироль подберем еще жмых.
Алло? Все хорошо? Мы поднимаемся. Мы поднимаемся. Мы, прах и глина.

2
Хочу любви, настолько, что не уверена, что хочу любви.
Через 18 минут тесто скисает.
Нет времени выпустить из
себя желания. Это ты,
говорю, это ты, земля-вода-воздух, имя рек, чело век, море-земля.
Песок интереснее дерева. Саммит
заботится о нерешении ни одного вопроса. Карниз
дальше неба, поскольку лишен высоты.
О чем говорю, себя укоряя и для?

Выключить радио, телевизор, мотор, дороги, мосты.
Вложить беруши, надеть очки, выдумать. Всё.
По мне такие сновидения разгуливают, что не сразу
вспоминаю, где просыпаюсь. 10 минут –
совсем другая. И так – 400 с небольшим
километров. Надо выравнивать горы, на вырост и
на память брать одежду, замоченную в реке. Басё
тоже писал про батат? Записываю. Это танки, нет? Раз у
дверей стояла, два – не стучала, три – повернулась. Танки? И тут
считалочка, просто счит… Просто скопище старых машин.

Старых в том смысле, что в будущем их не будет.
Совсем, только круги. Только ракеты.
Видимо, минареты, мин ар, это и есть
наше светлое, младое, незнакомое. Леса
возрождаются, несколько миллионов за год.
(Если, конечно, опять не сжигают). Суть бед
в том, что они неизбежны, как соль планеты,
делающей вдох-выдох. Днесь
забыла, что было со мною за.
Шла, как шел и не плакал Лот.

Лод – родина Св.Георгия. И его могила там же. Какое
имею к ним отношение? Родина
разделяется на участки
(порою грядки) и участь на них. Что-то давно никого не читала.
Ни-ко-го. Зря разучилась музыке. Зря.
Что еще, говорит пианист, играя аксельрандо, воя
себе под нос, думая, что свободен. На
нем была бабочка, она улетела. В час кит
ночи глотает по тысяче – навсегда. Нет, кажется, мало.
Бред! Еду, не зная, ку… кареку. Шелухой соря.

3
Принимать все за чистую монету,
облитую серебром, золотом, лавром,
лавром, золотом, серебром.
Подбрасывать кверху и успевать.
всечтосказанопотелевизорурадиовгазете –
чистая правда. Если только кануло в Лету,
если только выключить, выйти, встав ром-
бом с тенью своей к северу-югу, закончить добром
слов сказанных/несказанных рай,
и ложиться спать при включенном на улице свете.

Спать, принимать, слушать, верить, ноги
вонзив в Иордан, взгляд – в цаплю,
как man в балерину, руки в боки,
язык в финиковый мед, который ели,
тело – в воздух. Это и есть жизнь. Жизнь есть.
Если ели, как две тысячи лет, как Та в дороге,
как эти в пути, так ли? Так и хочется говорить «люблю», тик-так-лю…
На каплю объектив устремив – на листе, темнящем все истоки,
стоки, токи, завершить на вершине ели
звездой очередную новую эру – нагая весть.

Принимать все, как есть. Как ели. Как будут.
Чистой монетой расплачиваться, подбросив
и успевая, и верить. Плавая по Галилее,
автобус выскальзывает на шоссе.
(Теперь по правую сторону – посмотрите – Тавор).
Нет, не загадаешь судьбу тут.
Не проведешь никого – только линию вверх. Осень в
мире всего лишь значит, что стал сильнее
не мир, глянешь вокруг – здесь все,
здесь все собрались, и потому не с кем вести разговор.

4
Сколько имен написать бы смогла, сколько имен.
Стрелочка – в этой стране – жить и тужить. Симеон,
Анна, Мария, мужские — все, дальше разборчиво. Он,
будучи здесь, проходил и смотрел, как сейчас. Ты спасен,
сам не знающий профиля своего, человек-пустяк,
спустя тысячи лет идущий сквозь, рукава спустя,
зацвела пустыня, но дальше – желтее. Он,
будучи здесь, слышал, молчал. Спален,
след от ступней до сих пор виден с Луны. Силен
астронавт – сказать такое, и пусть звонит телефон,
сколько раз пропустила свое «алло».
Но, можно сказать, повезло.
След расширяется, след расширяется, главное – море. Взяв
в руки песок, обозначить путь, спустя в
воду любое, но отражение – чай, не стекло,
все разбивается, все разбивается вдоволь, вдоль утекло.
Это всего лишь сон, повторяю, всего лишь сон.
Сколько имен, недотронутых. Слышать. Спасен.

5
Шмуэль помазал Шауля, потом Давида.
Теперь над ним минарет – издержка вида,
если ты на Востоке, теперь не только.
Крыша каждого дома – любому койка.
Все продумано издревле. Ходит гойка
за свекровью, каменьями сна увита.

Странноприимный дом направо-налево.
Здесь торговые улицы, ветки древа,
некогда давшего жизнь голубой маслине,
давшей елей потомкам, они ей – имя,
даже к отцу обращаешься просто: Сыне,
слой защищает сосна, как пещеру – Дева.

Мы в пещере, точней, в наизнанку пещере.
С непокрытыми мыслями, сыны, дщери,
солнце, небо, пустыня, деревьев свитки.
Слитки почвы, тропы трещин, избытки
притяженья. Ржавеющие давидки
разве что втянут в себя помидоры шерри.

Слышишь? Я буду здесь. Я здесь точно буду.
Все оставлю и выйду. Прости паскуду.
Месяц выдаст дней своих тридцать. Ровно.
Крикну победной/прощальной ми-диез Овна.
И убегу в кусты, слыша «Ты готов на…»
И нырну в неразутых молчаний груду.

Мидией лопаю море из круглой миски.
Сбоку вода хранит отраженья низкий
привкус. Герань притворяется сикаморой.
Есть разговор, но он сплыл. Здесь мотор, который
выдержит лодку в 12 гребцов? Уморой
ужин у моря вам кажется? Ешьте, киски.

6
Соль смыть. Идти вперед. 10 минут.
Смывать сразу, не то разъест.
Беречь. Дальше. Содом. Соляной столб.

Как он вырос за эти годы. Тут
можно лизнуть. Из этих мест
соль развозится по миру. Филе толп

мажет ею лицо, лицо, лицо.
Море сегодня метнулось в небо. Затем
вновь отступило. Усну на его висках,

чуть влажноватых, чуть седоватых, блиц со
ступором разыгрывают только семь
нот в неделе. В полночь впрыскивается страх.

Это токката. Ток ада. Рай кобуры
у араба. Как только видишь чалму
мечети, мечты решетчатую куфию,

сразу же возвращайся в море. И маляры
неба тебя закрасят, и никому
не говори про. Точка. Кавычки. Свою.

7
Римляне никогда не вырастят афарсемон.
Только посадят, выпорют сорняки,
но сначала придумают сорняки. Симон
пока еще не родился, но плавники

давно воспарили. Юг. «Цафон»*, –
голосует девочка в солдатском прики-
де, с рюкзаком, похожа на сон
мальчика – в той стороне ему вспорют виски.

Он упрется в землю лицом. Он
станет рельефом. «Мы были с тобой близки.»
Кровь отдаст и не выдаст афарсемон.
Красные, красные лягут на тело мазки.

8
Мы надели маски, сколько лет, сколько зим.
Мы крестились, приняли гиюр, и гипюр наших шкур
становился похожим на асфальт. Слышим звон: лишь вся
королевская рать собралась. Храним,
вопрос повис в воздухе, как оборванный шнур
телефона, по которому не дозвонишься.
Завтра выиграю ли битву? Окстись, Саул.
Даниил тебя ждет. И к Давиду идет археолог.
Ионатан, здесь язычники, вопиет никто.
И к нему приходят с вещами. И караул
отдает свою честь, и путь недолог.
Подлежа огласке, здесь мы сходим. Перекресток… как его… Мегидо**.

9
Надо смотреть под ноги, чтоб не смотреть на небо.
Теперь ступени выровняли, не в храм.
Я видела столько раз это во сне, бо
во сне все явственней, и магнит давал волю рукам.

Прикоснуться. Все слишком гладко. Мрамор. Лампады.
Лучше бы – просто пещера, камень, скала.
У Стены прорываются свитые ветки, рады
птицы вить гнезда, чирикать о вести – была.

Мы поднимаемся. Мы, от чумы свободны,
не прикасаемся, мы поднимаемся, мы.
Сколько асфальта. Бьет по спине холодный
грек, священник, и век, мошенник, взаймы

данный, выданный, выставленный, приставлен,
не отвален, как камень, уже пора.
Мы выходили, и слышали грохот ставен
в тех домах, где гостили не мы вчера.

10
Это короста на теле Земли, это короста.
Все огорожено, все огорошено храмами, просто
решеткой новой, забором новым.
Сколько асфальта покрыло своим засовом
спуски, подъемы, обрывы, горы и горе,
зов разобран, не вызовет Монтефьори
никого, отпирают ворота семьи
и уходят с пожитками в бестеремье.

11
семь бед бедуина:
школа, не все, садящиеся на осла,
плохо заваренный кофе, картина
чужих городов, азбука, понесла
опять жена, да холма нет рядом.
И остальные, не удостаивающие взглядом.

Бедуин обнял крест и стоял
в Иудейской пустыне, на фото
(небо – фон), обнажив силуэт.
Монастырь пустовал: было много
в нем людей, разговоров, свечей.
Километр был мал,
чтобы дальше спускаться, забота:
не отстать от группы, которой нет,
по сути, в пустыне. Но есть дорога.
И по ней не спрашивают: «Чей?»

Стоит привязанная белая ослица,
уставив в никуда свой взгляд без лени,
пустыни Иудейской посреди,
единственное дерево. Сосна?
И думает, как с мысли бы не сбиться,
как деградировало нынче поколенье,
и нет Того, Кто сел бы на пути,
несла ж Его праматери спина.
Сейчас у ней другой хозяин, зол,
когда никто не видит, и сейчас
она всего лишь мерзкое такси.
Сто шекелей. А может быть, осел
был – не смотрела, некогда, как раз
шел бедуин, держа песок в горсти.

12
Мы почти достигли любой перспективы,
потому сужаются путь-дорожки.
Вынимаешь косточки, и оливы
шелестят, и тянутся прихожане к ложке.

Это тайна Вечери. Над могилой Давидовой.
На горе Сион, что и нынче еси.
Ой, ты веси вечные, мы зайдем, и вида вой:
фото-камер-стон – так естественен, что Прости.

Как зажгу свечу. Как найму платок
да на голову, да как водится.
Расписной мой пол. Сонный потолок.
Спит любовь Его, Богородица.

13
ВДАЛИ ОТ ЦИПОРИ

Ципорийская Мона Лиза
впивается в воздух всеми своими осколками.
В столице античной мозаики
тот же диагноз: температура сорок.
Ты стоишь над городом, всем телом к нему прижат.

Как к теленку Рабби Иегуда А-Наси,
прости, пожалей всех, у кого доля в будущем мире есть.

По дороге из Назарета в Акко птица поет родителям из-за
вершины. На твоей бывшей родине играли фолк, Ами-
ран приносил огонь, театры затмевали небо, березы вязали ки-
лометры белизны, монмартры встречали скорых
на любовь, пустыни йеменские не знали жатв.

Это была одна бывшая родина. А сейчас и
всегда приветствуемый развалинами, ты остаешься здесь.

Доля будущего мира есть везде, и
ты остаешься, как первый данный залог,
в любых развалинах можно найти Еврейский квартал
по ямам. По ямам, где были миквы. Найти
любую воду. И погрузиться.

Чем глубже яма, тем больше имя.
Чем тише голос, тем слышней Аллилуйя.

Из всех изделий
ты выбираешь развалины города, как и Тот, Кто мог
иметь сто имен, сто миллионов имен, выбрал тебя. Пар дал
воде, а вода остается здесь, кентавры, ти-
таны, влюбленные в Мону Лизу, прячут лица

в мозаике синагог. Их не увидеть. Другими
стали любые лица. И не прозреешь, мысленно их рисуя.

Из всех рисунков
точно различишь неизвестного
художника, чьи ямы
больше воды, но вода
остается. Потому что никогда нет дороги назад.

Ципори состоит из осколков, в которых
видишь, как Рабби учеников, какой был город, какой.

Ночью лунка, в
которую попадает взгляд, держит честь ново-
испеченного. Не смотри наверх, окаянны
дни твои, проведенные никогда
не вместе с Тем, Кто их дал тебе. Наступает шабат.

Здесь, в переписанных твердой рукою Торах,
остаешься, и не нисходит Великий покой.

14
у Мустафы очень много оружия, очень много,
его лучший друг, его брат, с которым они в детстве ходили кидать
много камней, погиб вчера, хоронили его с криком и флагом, эй,
напоминающим крик. Мустафа преподавал историю в школе,
и дети его слушались. И брали оружие, и оружие было у бога,
которого звали Аллах, его мать, любимая мать
гордилась сыном, варила еду на деньги от вырученных камней,
и знали они, что нет другой страны, кроме их, этой, и, что ли,
разве нескольких самых соседних, так учили
они в школе, где еще много детей придет
и услышит, что нет другой страны. Только так,
и это уже давно, давно не только слова. Совсем не слова.
Там, где я родилась, тоже нет ничего, так нас учили, или
так мы учились, но уже вот-вот,
Мустафа, я увижу твою пулю и успею, успею сказать: «Авраам, Исаак,
Иаков, слышите?» И тоже тебя, Мустафа.

Нет, Отцы меня не услышат, они считают звезды,
они меня не возьмут, потому что я взяла
тебя, Мустафа,
как оружие, как оружие, если нет страны, то прост ты,
Ибрагим Мухаммед, я скажу: Ялла!
И простит-не простит Он. Едва
ли успею моргнуть Оком,
цены растут, а такой же спрос,
как уже. Твои дети растут, Аллах,
чтобы в том далеком
выручать камнями мать, любимую мать, целовать взасос
четырех жен в четырех домах.
А мои Отцы спят, и покоится прах
их с войной, и миром
пахнут только молитвы, которые подарил Он,
которые говорят не стройным хором
у Стены, разделенной дырявым забором,
которые слышат наверняка Отцы.
Я беру беду, нажимаю во все концы.

15
Украли. В Рамалле
делят, и ора
дети их не издают.
Книги издали,
без разговора
песни диких кают.
В них каюк
нашим мыслям вздорным,
истовым истам крест.
День-утюг –
всех единым кормом,
сгладил неровность мест.
Мы плывем,
и на каждом пояс.
Держим любой прицел.
Этим днем,
маясь малость, моясь,
спросим: «Ты что хотел?»
Их детям – по пуле,
мулле и мишени.
На палубе постою.
Чтоб волны спугнули.
Чтоб грустный священник
Аллаха укрыл в раю.
Книги издали,
не прочитали,
не досчитать икон.
О Дева, из дали
жму на педали –
одеться и выйти вон.

16
Мы сидели в кафе, ресторане, еще ресторане,
дома, пили чай, вино, кофе, виски.
Я слышала, как говорю по телефону

о том, что являюсь солью в ране
расстояний, но путь неблизкий,
потому не стать и не быть. Платон у

Сократа дремал на плече, витая
в красивом греческом языке.
Я слышала, как пишу, водя по клеткам

ручкой, вода левантийская, голубая
держала лень на каемке. Потягивали саке
из белой пиалы японцы в нередком

для Лондона суши-баре. Мулатка
с мужем приехала на работу в Джорджию, заодно
беременная. Свободно разгуливал у врача английский.

Значит, все-таки были люди, другие моря, палатка
полюсов и Земля, и Армстронг, видя пятно
желтое, играл на желтой трубе, и в путь неблизкий

пускался. Они слились в черно-белом кино, держа в ладони
то, что не умещается в голове.
Музыка есть пустыня. В пустыне все, как на Луне.

Так набрасывай же сто тысяч нот, волна, обмывая ноги. Тронь – и
разлечусь на тысячи капель. Ходит голый век,
спотыкаясь о камни в стране, где все голы – вдвойне.

17
Да, именно здесь. И сверху кровило бы Иудино дерево.
Что может быть слаще этих красных капель?
Пахло акацией, в память и о Ковчеге.
Кривила душой, когда говорила. Вечер синий делит во
веки вечные разные наклоны. Скрывала бы чужой никаб ель,
наряженная вовсю весною. И мысли о чеке,
выданном за прожитое, не возникали.
Он не купец. Его не ограбишь.
Хотя заплатить придется.
Первородства не ощущаешь, но те ли дали
привидятся приходящим к другим? Раб лишь
ответит. Из глубины колодца
достанешь все звезды. Именно здесь.
Все двенадцать туннелей. Весь свет.
И море, и Мориа – чтобы не сойти с ума.
Поднимусь. Умоюсь. Вечер какой! Восток сохраняет честь
незнания о себе. И меня здесь нет.
Ты примешь меня именно здесь, Мать сыра Земля, Има Адама***.

***
Чтобы услышали многие,
надо говорить среди малых.

________________________

*«Север» (иврит), одновременно означает и направление на север.
** «Армагеддон» на иврите. Место в Галилее.
*** Мать Земля (иврит)

ПРИМЕЧАНИЯ

18 минут – сакральное для иудаизма временное расстояние. Считается, что тесто скисает за этот период и на Песах надо приготовить мацу в течение сего промежутка, и свечи зажигают за 18 минут до захода солнца и т.д.

«Давидки» – самодельные минометы конца 40-х годов, изобретенные во время Войны за независимость, производящие больше шума, чем выстрелов. Сейчас музейные экспонаты.

Ступени в храм Соломона были разные, чтобы человек смотрел под ноги, а не в небо, иначе говоря, не возгордился.

Ципори – древний город Израиля, где один период мирно жили римляне и евреи, переводится как «птица», «поскольку сидел на вершине горы как птица», Вавилонский Талмуд (Мегила, 6а). Был столицей Галилеи, сохранена римская мозаика, именно там евреям строго запретили посещать театры. В Ципори жили Иоаким и Анна.
Рабби Иегуда А-Наси родился в день казни Рабби Акивы, столь почитаем, что в Талмуде “Рабби» — его собственное имя. Всю жизнь болел, считал, что расплачивается за свой поступок, когда не пожалел подбежавшего к нему теленка, которого вели на заклание.

В дословном переводе с иврита «я еду в Иерусалим», «я уезжаю из Иерусалима», а за пределами Израиля «еду в Израиль», «уезжаю из Израиля» фразы звучат, соответственно, как «я поднимаюсь…» и «я спускаюсь». Для глагола «ехать» существует другое слово.

НАТВИТАННЫЕ СТРОФЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:07

ЕЛЕНА БАЙБИКОВА: ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

«Натвитанные строфы» – так, по аналогии с «нанизанными строфами», называется литературная акция проведенная в Твиттере[1] редакцией поэтического ежемесячника «Гэндай ситэтё» в июле 2010 года. «Нанизанными строфами» или «рэнку» (другие названия: «рэнга», «рэнси») назывался поэтический жанр, бывший крайне популярным в Японии в XIII-XVI веках. Цепочка рэнку обычно писалась двумя (и более) авторами, которые поочерёдно и индивидуально сочиняли строфы. Компоновка строф поручалась судье. Классическая цепочка состояла из ста строф, рэнку в традиции Басё – из двадцати шести. Основное внимание уделялось двум моментам: во-первых, внутреннему единству и смысловой независимости каждого возникающего пятистишия; и во-вторых, общему движению цикла. Авторам предписывалось по возможности разнообразить содержание строф, избегая монотонности и повторений.

Структура и процесс создания «натвитанных строф» во многом отличаются от правил традиционного жанра рэнку, но есть и немало общего. Хоть новые времена и диктуют новые литературные приемы, однако преодолеть инерцию традиции не так-то просто, да и врядли организаторы акции ставили перед собой такую задачу. Акция началась в полдень первого июля и закончилась седьмого июля, когда редакцией было отобрано 150 строк. Для того, чтобы принять участие нужно было послать на конкурс твит-строку длиной не более 40 символов. По правилам, установленным редакцией, в начале присланной строки должен был стоять реплай[2] @shitecho, в конце — хештег[3] #trenshi. Каждой принятой строке присваивался номер и с аккаунта редакции делался ее ретвит[4]. Каждые пять срок образовывали строфу — таким образом в общей сложности редакторы скомпоновали 30 строф. По словам Камэяма Дайсукэ, модератора твит-аккаунта «Гэндай ситэтё», на конкурс для участия в последней строфе поступило около полутора тысяч строк. Авторы добровольно передали права на публикацию редакции. В свою очередь редакция обнародовала список аккаунтов, принявших участие в акции. Ниже мы публикуем перевод «натвиттанных строф» с максимально приближенной к оригиналу пунктуацией и список аккаунтов-участников.

 

 

Проверка связи. Письмо тебе,

#trenshi

 

Проверка связи. Письмо тебе, попытка донести до тебя слова. Как получишь, пожалуйста, сделай ретвит.

Безучастный сторонний взгляд в 0.8 секунды параллелен безмолвию в 0.6 секунды.

И не надо, и не замечайте меня, становлюсь все меньше и меньше.

Если несколько раз подряд – начинает сочиться влага. Итак, человек на стуле и человек у стула и. Так, человек, и.

В белесой тьме растворяется черный кот Становятся не видны следы от когтей, оставленные напоследок

 

Слышу, за окном кот исчезает-тает.

 Любовь, так меня зовет белизны туманной резинка в твоих волосах

В тот момент, когда внутри рождается отзвук, я затыкаю уши.

Шершавое чувство, что языком лизнули, уходит, отслаивается от кожи,

И отзывается только песчаный, скребущий ветер.

 

Шестипалые снежные звезды жара лишили

Золотой сироп из щелей вытекает

Вероятно кажется, будто множество тонет

Наспех схвачено с уверенностью сетчатки

Руку протянешь бездумно галактики мякоть в летнем небе

 

По дороге из Мехико полукружные – во внутреннем ухе – каналы видят сны

Девушка из племени Яномама в усики целует улитку

В трубочку свернут язык — воспоминанье ворочается во сне пурпурное небо

На границе утра и ночи очнулись водные птицы

Клювы разинув, изрыгнули пылающий рельс

 

В правой ноге я ращу море, ношу с собой.

Расширен зрачок, высыхает, отражая, однако, безветрие штиля.

Обувь ставлю на полку, что редкость; на колени встаю, пока не раскрошатся в пыль, давай вперед по теченью.

Носки, а с ними овца, будут до завтра плыть, на волне качаясь

Затопляет низовья, прибавляя людям хлопот – не с руки им все это

На краю подставки для гэта щебечущее яичко

Снести : это и есть кладка яиц

Глаза потупив, тереться и тереться щекой, как характерно

Мягкий кашель выплевывающее

Горло поднять на мятеж, но даже тогда…

 

Hello World, Hello World. Слышно ли вам меня?

 Я хронически нараспашку. К белой линии отойдите, переступите через нее.

Значит, скорость твоего прошлого равняется скорости пульса.

Но не будем об этом

Обед-конференция на борту самолета

 

Безымянен цветок, что распустится завтра

В атласе на уголке страницы нахожу чью-то поблекшую клятву

Пестик всегда готов принять участие в образовании плода

(притаившиьс под многослойным веком)

И ярким своим движеньем зовет, привлекает ветер.

 

Побеседуем-же, вот и ветер крепчает.

Сон поселился в долине, видишь – смеется

Если ветер, что гладит тебя по щеке, несет в себе яд, ты крепко сожмешь мою руку

И когда полной грудью мы вдохнем зеленую атмосферу

Песня, прорвавшись, окутает наши тела

 

Еле заметно, мягко пахнет землей

Закопан и позабыт источник звука пыльцы

В прелой листве истлевает сон рыбы-цветка

Дробясь и дробясь и снова дробясь, превращается в гриву форватер

В разъятом чреве земли корни растут будто люди

 

К ночи поворотились Почтовые красные ящики красные сплетни

Самое время начать говорить правду капля за каплей

Из отверстий лица твоего безмолвие хлещет!

Лжи кость / костяную ложь из пальца высасывать, обсасывать надоело

 Гнойные губы проткни шипами всходящего солнца!

 

Шел по улице черных клавиш Разношерстные крыши,

Их водостоки под наклоном в один полутон, с них скатиться попробуй

Кто сказал, что нет места для импровизаций

Прислушиваюсь к предсказаниям страстоцвета

Наступило время руки поднять и отправиться в путь по тропе membrana tympani

 

На столе апельсиновый сок, остатки

Скажите, какая красотка!

Прихоть спелой фруктовой плоти

 Фиолетовым раскрашивает стеклянную крышу

И переводит серцебиенье на летнее время

 

Запах дождя на разогретом асфальте

Мы выходим на подсолнечную передовую

Сквозь марево та сторона проступает

Горизонт, расплавившись, образовал дугу

Химеры сбились в толпу, разом вскинули к небу руки

 

Как-то под вечер я видел : хребтовая кость (мрачно

По сравнению со светлой радостью ребер ) встретилась с клеткой грудной

И внезапно их поглотило – тобой , вывернувшимся наизнанку

Не в силах выйти на встречу тому, кто сказал, что придет к тебе завтра; черным-черно

Озеро разлилось, отразило пламень , прошлым оборотилось

 

Слышал, что браконьеры в планетарии открывают охоту на лебедей

Мимо идет товарняк Из сумки коробочку достаю, светом ее наполняю

Билеты бывают для граждан двух видов Хорошие, а также ополоумевшие вконец.

На распутье начищаю ботинки, полночь; направленья подобны шнуркам — колыбель для кошки образовали, загадку которой

Вместе с загадкой заклятья созвездий жадные сыщики пытаются разгадать

 

(Любая сцена обречена на провал)

Выпейте чашку мораторийного кофе

(Месяц сегодня похож на дольку белого камабоко)

Медленно распускаем с носочка Подпалив кусковой сахар,

Фосфор вдыхаем

 

Послышался женский голос. В зрачке у любого дрозда скрывается враг. Будь готов!

Откажись от привычки отшвыривать противоречья, скрытые в слове климакс. Управляй и рули!

Вскипай! Пусть сребет и скрежещет.

Звездная память и та давно истончилась

Семечко тыквы выстреливает проростком

 

Прояснилось; прекрасны поля-терассы как на ладони.

Застыл-замерз желто-зеленый пламень.

Ускоряясь, опрокидывается небо ультрамарином

Сапсан, сапсан, заветная птица

Облака кипенно закипают, бродят с края на край по небу

 

Поливаю герань в по-летнему опустевшей школе

В городском бассейне плещутся белые мишки

Забвение: подсолнух не повернется, как не зови

Орхидея дактилосталикс в холодильнике переоделась в купальник

Одновременно все начинают тонуть

 

В охапку купальники и качается море

Гребу без доски-без жилета с места ни двинусь, велосипед погружается в пучину морскую

Сейчас, должно быть, кого-нибудь встречу

А потом пузырьки сосчитаю в пене прибрежной

И тогда далеко-далеко прольется кроткий ливень

 

Тишина.

Если здесь буду ждать – точно встречу.

Звук дождя, звук крыльев летящей птицы, она не вернется, стеклянный сосуд, мне пора уходить

Сине-зеленый цветок свет источает, а был самый обычный бутон

Время тонет в тумане, но оставляя следы. Не обернется никто.

 

Присмотритесь, атмосфера наполнена верой и доброй волей

Извините, здесть проводят проверку?

Звук шагов, уходящих вперед

Рябь бежит по белизне листа, пожинаю плоды

Потряхиваю потемневшими рукавами

 

Мама, выглянув из окна, показалась такой красивой, что пришлось тайком раздавить муравья.

Пока молочную пенку приклеивают на лоб

Как ни крути, а порешат нас гуртом, всех вместе

Слышу — горло озвучивает надежду

Волосы золотые, свинцовое море

 

Расклеванная земляная клюква улыбнулась смущенно

Цикады линяют, далеко-далеко остаются сухие шкурки

Светло-зеленым сочатся, дрожат на ветру ладошки

В заросли загоняя звук гамеланского гонга

Ветра порывы прошивают лачугу

 

А если уже проснуться?

Город. Здесь город давным-давно

Будильник не справился с поставленной задачей. А нужно ли просыпаться?

Не растворяется упрямый крахмал дремотный носом клюет

(Эй, ответьте! Есть здесь живая душа?!)

 

Померьте мне пульс, сам не могу, не умею

Сделался более плоским, чем разоблаченный фантом, зажимаю уши, один, два…

«Я здесь!» слышится голос, горло сдавило так, что упала головка мака; и пока ты ступней растираешь в пыль, засияла соль

Дышит кожа, соединяю пальцем точки: выдох и вдох

Если яблоко положить на блюдце и так и оставить, то кожура сойдет и снова сойдет бесконечно, это зовется циклом

 

В итоге, я полюбил человека

Фотоснимок выглядит как-то ненатурально и этим пытается мне доказать, что памяти нет

Пользуясь отполированными ногтями, аккурато вношу поправки

Вот, единственная в своем роде, проявилась температура моего тела

Не закрывай глаза!

 

Ну что, вот-вот и мы увидим друг друга?

Вода по дороге домой ждет, чтобы мы за руки взялись

Раннего лета хандре подвержен легко приятель поэт

Штормит, косноязычны ветер и дождь, не разберу ни слова

Воды отходят

 

Муравей челюстями вцепился в нить поэтического повествованья

Иголки ушко – лета оконце

Из крана гигантским глотком хлебнул света набрал полный рот

Следы свидетельствуют, что перепонки высохли бесповоротно

Любви пологое чувство наношу на карту

 

 

Список аккаунтов-участников в алфавитном порядке.

В скобках – номер строки, принятой с данного аккаунта.

@akameganee (29, 39); @akihiro_bP (68, 134); @ame_natuno (132); @ashco_62 (49); @atarax55 (147); @atelier_yi (19, 56, 84); @buringuru (18, 48, 113, 126, 141); @butteredonigiri (90, 96); @calme_burton (24, 42, 127); @Cymbal (53); @enjutanaka (120); @erisogai (71); @franzpeter_d944 (109); @Furiuli (146); @goldbug2_2 (5); @higashin (35); @hinatsu_h (149); @hirorin55 (63, 121); @hiroserin (21, 88); @ikkatai (77); @ikumagenichi (112); @itsuko_ono (37); @jeusupreme (3, 22, 31, 133); @katoyuka (8, 145); @KentaMatsuura (83); @kimurakemuri (79, 104); @kinokosensei (9); @kryag (69, 143); lifedesignTPO (13, 43, 102, 137); @luna_yumi (30, 41, 107, 135); @mamix (62, 103); @masanimasaru (117); @masayaokamoto (129); @midnight rabbit (54, 57, 74, 85, 148); @midorinohi429 (27, 59); @mikikofuji (123); @misumimizuki (33); @morikawamasami (52); musicshore (61, 78, 98, 111): @m31oikawa (17, 106); @naha_kanie (6); @nainoyo (125); natsushima54 (11, 97); @nausicaa1225 (94); @nothin_all (105); @otankono (28, 72, 99); @reracise (66, 118); @rietakei (2, 25, 38, 73); @riri74N (26, 67, 108); @roka8 (136); @saclaco (87, 95, 144); @sae_kudo (51); @satocott (10, 93); @seek4158 (45, 131); @shimanisebjyu (124, 140); @sokudotaro (50); @stooges1969 (82); @subtledays (75, 81, 119, 142); @takatsukatoshi (4, 23, 32, 86); @takenaka_en (15, 101); @takumin110 (115); @taniryu (92); tawamaga (34); @tnaba (116); toltaroppo (36, 128); @twxxxx (89); @udonism (12, 100); @u8u4 (64, 80, 114); @wakewaka2000 (58, 91, 110); @yamadakenji1 (40, 70); @yamadaryouta (1); @yomoyamanohara (76); @yoshicony (14, 44, 65); @yugenk (130); @Yukino___ (55); @yurayurayurano (46); @197979ahirakawa (7, 47, 60, 122, 139); @96_8_ (20, 138); @01Ceremonywma (16); @000214 (150)


[1] Твиттер — (от англ. Tweet «щебетать») сервис для микроблогов на сайте twitter.com. Записи, размещённые в Твиттере публично доступны. Однако в отличие от записей в обычных блогах сообщения в Твиттере не превышают 140 символов.

[2] Реплай – элемент твит-синтаксиса, состоит из значка «@» и имени аккаунта. Реплай значает, что данный пост, является ответом определенному пользователю. Это публичное сообщение, которое могут видеть все.

[3] Хештег – элемент твит-синтаксиса, сосоит из значка «#» и ключевого слова или набора цифр и букв на английском языке. Помогает осуществлять поиск соответствующей темы обсуждения в Twitter. Объединяет записи отдельных пользователей в тематическую ленту сообщений.

[4]Ретвит — копирование сообщения другого пользователя и вставка его в таком же виде на своей ленте новостей.

Денис Безносов: ПОДОПЫТНЫЕ ОПЫТЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 19 on 26.08.2012 at 20:03

ПРИПАДОК РИФМЫ ПРОТИВ РИФМЫ
(издевательство над беном джонсоном)

рифма стойка самого прекрасного остроумия выразить но судорогами
истинное тщеславие повреждение чувств их сокровища обман суждения
с мерой но ложный вес вырывание слов от их истинного
запроса стих поддержки из страха падения
к земле соединение слогов потопление писем гласные запутанные
они были связаны скоро как ленивый известный был всей хорошей поэзией
следовательно управляли и искусство изгнано. в течение
тысячи лет вместе зелень всего парнаса действительно вяла остроумие
исчезало. пегас действительно улетел в колодцах действительно
не оставалась ни одной музы но оплакиваясь таким образом
видеть что фонтан сохнет умирает аполлоническая музыка
весь свет потерпел неудачу рифмы заморыши действительно
заполняли стадию не поэт в возрасте стоящий коронации
не работа заслуживающая заливов не похвала получения линии
греческий язык неинфицированный рифмой сморщенные астероиды
счастливый греческий язык защитой не был испорчен. а латинский
королева языков еще не лишен заблуждения рифмы но отдыху
помешали. недостаточный холм снова процветает недостаточный
мир остроумие кормит восстановить феба в короне действительно
и мозги муз как прежде. вульгарные языки которые хотят слов и сладости
и быть скудными из истинной меры рифма тиран злоупотребляющий
то что они давно отказались от другой цезуры. он которым вы изобретенные
сначала его суставы замученные навсегда спазмами. все еще может фляга со временем
слоги все еще может быть война с рифмой никакого отдыха. его осмысленность
когда это встретилось бы холодная опухоль на его ногах вырастите непроверенное
и его титул быть полным дураком это был основатель в таком школовыращивании



ПОДОПЫТНЫЙ ОПЫТ №1

окольно скважин куколкой скобками
октаву крошит трещины шепотом
лицо нацель помимо места
ноздри надел на фонарь и видит

такое что продев сопряженное
туманом врозь а стопы врезаются
литота лодки локти лепит
желтое дуло в начале фильма

накрыв окно насквозь округление
растет под кальку в спальне в обратную
обнявшись будет нюхать пепел
в центре зеркального круга рога

симптомы точно критика лишнего
эффекта птицы голой с надкрылками
она прибита к лампе чешет
левую пятку и просит спички

весы согнулись лестницей самое
большое нечто чтит онтоложные
морфемы моря или формы
жертв мозжечка на орбите внешне

напомнил лист бумаги разорвано
отказ услышать версию фабулы
картонным утром жуя завтрак
ждал покушения на опоры



ЧРЕВОВЕЩАТЕЛЬ ЗНАЛ

подпорки порки покрапывая кровлю в люк
беглый потолок лег глазом слюнявил стра-
ницу нацепил цистерну панцирем ловлю к
стропилам с терпением стирая со спины стран
сатрап соскребает суть наоборот струн

хоботом хлопая лопаясь растянув сеть
кость контекст вставь в сустав на насыпи спи
клок хлопково сиплый спеленал пятерней сесть
надеть снег на слог рисунок слюной спи-
сывая зевая соляной раствор створкой с пять

профили фильтр требуя треф графин
графон фоном профан проволока фавн
формулирует форум клеймо акров ров-
ными глотками подметками мер урн
верн рын рын рын горн орн

копытами топотом гиппопотам темно там
летит тот этому тому плетет на лету гамак
мокро микроскопический мох макает там-
ериск скатываясь костяшками шум гам мок-
нет зонта тембр

бр берет насекомое за
скользкую лапку вер-
тит на сковородке за-
вязывает зевком ве-
ер дырами кудри зал-
пом сказал вокзал
неправильно например
нерв

поэтому повтори этому и тому все
что услышал вчера они повторят в со-
тый раз в чердак на чердаке тол-
стый оставляет следы слюдой тол-
ком не понимает то
что ему повторили вчера

гравируй коробок
ребро гора букв
по небу пролетает нек-
то с большой бородой



ПЕРЕСТАНОВКА

вероятно эта копия
результат несварения кофе
расчерчиваемая – опля –
нет лучше так – voilá –
вилкой нанесли на кафель
параллельно выявля
ется дождевая капля
узнаете косой профиль?
это неоспоримо спорно
посему несомненно верно
потому что это приснилось
одноглазому эдипу
в ночь со вторника
на понедельник



НА СТУЛЬЯХ

да
разве всё
затем помолчав
в стороне от
короче говоря
амбиции потом
если не считать того
до свидания сказал
здравствуйте сказал
точку опоры нашел
на кончике гладильной доски
поблагодарил
всех вещей нет
ничего общего не имел
слишком узко смотрю
а в чем
станет еще как
н-да
мне показалось что
да уж лучше всего
(чавкающий звук)
персонаж
когда один из
узнал



ПОДОПЫТНЫЙ ОПЫТ №2

горсть безшрифтного ждет под маской кошки на блюдце
только первый зевок лба открывается внутрь
под страницами сел искусственный пятилистник
синкопирован вопль этого горла во сне
над морщинами ждет последнего жидкого неба
пробковое звено ближе к щетине строки
только сторонний знает нырок между полюсами
нанесенное на стенку сосуда сошло
на порог затем просил бить по барабанным
и найти буквопыль в самых укромных углах
если близнец растет из вашего правого бока
отвернитесь вверх так распрямляется речь
вспоротая фонемой и гудком манекена
дальше возможно закончится выбранный звук